Джон Уиндем 
Кукушата Мидвича. Чокки. Рассказы

Фантастика: классика и современность – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43912426
«Кукушата Мидвича ; Чокки. [сборник]»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-115038-9
Аннотация

…Однажды в ясную сентябрьскую ночь обитателей типичной английской тихой деревушки Мидвич накрыла странная полусфера, которая продержалась над нею около суток. Птицы падали с неба замертво, а люди погрузились в сонное забытье. А спустя пару месяцев, когда все уже начали забывать о загадочном происшествии, вдруг выяснилось, что все женщины детородного возраста в деревне беременны. Даже незамужние, вдовы и девственницы.
И в положенный срок родились странные золотоглазые дети, удивительно похожие друг на друга… Дети, способные силой взгляда подчинять своей воле…
…Однажды у Мэтью, живущего с приемными, но любящими родителями, появляется друг. Воображаемый друг, как часто бывает у маленьких детей. Во всяком случае, так им кажется поначалу…
Тысячи миров, подобных нашему, лежат совсем рядом, отделенные лишь тончайшей пространственно-временной границей. И если пересечь эту границу, возможно все:
— найти свою истинную любовь;
— повстречать человека, потерянного много лет назад;
— получить шанс повернуть время вспять и исправить роковую ошибку;
— к своей немалой выгоде договориться с демоном;
— обрести учителя и друга, который приоткроет перед тобой тайны вселенной!

Джон Уиндем
Кукушата Мидвича; Чокки. [сборник]

John Wyndham
THE MIDWICH CUCKOOS
CHOCKY

© John Wyndham Estate Trust, 1956, 1957, 1968
© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2018
© Перевод. Р. Померанцева, наследники, 2018
© Перевод. В. Ковалевский, наследники, 2018
© Перевод. Н. Штуцер, наследники, 2018
© Перевод. К. Круглов, 2018
© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Кукушата Мидвича

Часть первая

Глава 1
Въезд в Мидвич закрыт

Одним из счастливейших событий в жизни моей жены надо считать то, что она вышла замуж за человека, родившегося 26 сентября. Если бы не это, мы, без сомнения, провели бы в Мидвиче ту самую ночь с 26 на 27 сентября, от последствий которой, к моей неизбывной радости, жена оказалась избавленной.
Поскольку это был мой день рождения, а также отчасти из-за того, что накануне я подписал контракт с американским издательством, еще утром 26-го мы отправились в Лондон, чтобы отпраздновать там в скромной обстановке оба указанных события. Все прошло очень мило: несколько приятных визитов, омар и шабли в «Кореннике», последняя постановка Устинова, ужин и возвращение в отель; Джанет отправилась в ванную, где и нежилась с наслаждением, которое она почему-то испытывает при пользовании чужими «удобствами».
Утром мы, не торопясь, отправились в Мидвич. Короткая остановка в Трайне — самом близком к нам торговом центре, там мы запаслись кое-какой бакалеей, а затем по главному шоссе — до деревни Стауч, правый поворот на дорогу второго класса и… как бы не так! Дорога наполовину оказалась блокированной барьером, на котором болталась табличка с надписью «Проезд закрыт», а в оставленном проходе с поднятой рукой стоял полисмен.
Я остановил машину. Полисмен подошел к нам, и я узнал его — он был из Трайна.
— Простите, сэр, но проезд закрыт.
— Вы хотите сказать, что придется делать объезд через Оппли?
— Боюсь, что там тоже закрыто, сэр.
— Но…
Позади прозвучал громкий сигнал.
— Будьте добры, сэр, подайте машину чуть влево.
— В Мидвиче что — революция?
— Маневры, — ответил полисмен. — Проезд закрыт.
— Так не могут же выйти из строя сразу обе дороги? Вы нас знаете, мы ведь живем в Мидвиче, констебль.
— Я знаю, сэр. Только сейчас туда не проехать. На вашем месте, сэр, я бы вернулся в Трайн и обождал там, пока все наладится. А тут стоять тоже нельзя — мешаете движению.
Джанет открыла дверь с другой стороны машины и вытащила свою продовольственную сумку.
— Я пойду пешком, а ты догонишь меня, когда можно будет проехать.
Констебль помялся. Потом почти шепотом сказал:
— Раз уж вы там живете, мэм, я скажу, но вроде как бы конфиденциально… Не стоит и пробовать, мэм. В Мидвич никто попасть не может, это точно.
Тут-то мы уставились на него.
— Это еще почему? — удивилась Джанет.
— А вот это как раз и пытаются выяснить, мэм. А пока, если вы вернетесь в Трайн и остановитесь в «Орле», я проконтролирую, чтобы вас известили, как только дорога откроется.
Мы с Джанет переглянулись.
— Ладно, — сказала она констеблю. — Все это очень странно, но если вы уверены, что проехать никак нельзя…
— Совершенно уверен, мэм. Да и приказ у меня есть. Мы вас известим сразу же.
Ну, если человек упрется, то спорить с ним бесполезно. Этот полисмен выполнял свой долг и к тому же был вежлив.
— Хорошо, — согласился я. — Скажу в «Орле», чтобы мне передали на случай, если отлучусь.
Я дал задний ход и ехал так, пока не выбрался на главное шоссе, но, учитывая слова полисмена, что вторая дорога тоже перекрыта, повернул обратно к Лондону. Как только мы проехали Стауч, я свернул с шоссе на одну из полевых дорог.
— Все это, — сказал я, — очень странно пахнет. Давай-ка дернем пешком прямо через поля и посмотрим, что там такое.
— Да, полисмен вел себя крайне подозрительно. Попытаемся, — согласилась Джанет, выбираясь из машины.
Особую загадочность истории придавало то, что Мидвич имел репутацию места, где никогда и ничего не происходит. Мы прожили там уже почти год и считали эту славу главной чертой Мидвича. В самом деле, если бы у въезда в деревушку на столбах был вывешен знак в виде красного треугольника с надписью: «Мидвич. Не будить», он прекрасно подошел бы к местному колориту. И почему именно Мидвичу было оказано предпочтение перед тысячами других схожих с ним населенных пунктов, видимо, так навсегда и останется тайной.
Постарайтесь проникнуться обыденностью этого местечка.
Мидвич лежит примерно в восьми милях к северо-западу от Трайна.
Главное шоссе от Трайна идет на запад и прорезает деревни Стауч и Оппли, причем в местах пересечений от него отходят две дороги на Мидвич. Сама деревушка образует как бы вершину треугольника, а Стауч и Оппли — два других его угла. Есть еще одна дорога, вернее, проселок, который, причудливо извиваясь на протяжении пяти миль, ведет в Хикхэм, расположенный всего в трех милях к северу от Мидвича.
В центре Мидвича находится треугольный сквер, украшенный пятью прекрасными вязами и прудом, окруженным выкрашенной в белую краску оградой. Памятник погибшим воинам помещается в одном углу сквера, в том, что напротив церкви, а по краям сквера возвышается сама церковь, дом викария, гостиница, кузница, почта, магазинчик миссис Велт и несколько коттеджей. Деревушка состоит из шестидесяти коттеджей и домов, здания муниципалитета, Кайл-Мэнора и Грейнджа.
Церковь подвергалась многочисленным перестройкам, но купель и западная дверь восходят чуть не ко временам норманнов. Дом викария — образец георгианского стиля, Грейндж — викторианского, Кайл-Мэнор имеет фундамент, относящийся ко временам Тюдоров, но верх особняка сильно изменен последующими перестройками. Что касается коттеджей, то спектр их стилей очень пестр и включает все, что возникло между правлениями обеих Елизавет. Самые молодые по возрасту строения — два коттеджа, принадлежащие муниципальному совету, и два производственных крыла, сооруженных в Грейндже, когда некое министерство купило поместье для организации там научно-исследовательской лаборатории.
Причина возникновения Мидвича скрыта во мраке истории. Его местоположение трудно было счесть стратегически важным с точки зрения рынка даже в эпоху вьючного транспорта. Впечатление такое, что поселок возник здесь сам собой, без всяких на то причин. Уже в Книге Судного дня он числится в ранге «селения», в том же качестве пребывает и до сих пор, поскольку железные дороги его обошли так же, как раньше дилижансные пути и судоходные каналы.
Насколько известно, залежей полезных ископаемых под Мидвичем нет; никакой чиновничий глаз еще не уловил тут возможности построить аэродром, полигон для испытания бомб или военное училище. Только министерство вторглось сюда, но переоборудование Грейнджа фактически ничего не изменило в течении сельской жизни. Мидвич живет (вернее сказать, жил) и дремлет на своих плодоносных землях в сельском покое вот уже более тысячи лет, и до 26 сентября не было никаких оснований ожидать, что он не проведет в том же состоянии и другую тысячу.
Не следует, однако, полагать, что из сказанного выше вытекает отсутствие у Мидвича собственной истории вообще. Она, конечно, существует. В 1931 г. тут вспыхнула эпидемия ящура. В 1916 г. сбившийся с курса цеппелин сбросил на Мидвич бомбу, которая упала на вспаханное поле, но, к счастью, не взорвалась. Да и раньше названию деревушки случалось попадать в заголовки газет или листовок, например, когда Черный Нэд — второразрядный дорожный грабитель — был застрелен на ступеньках «Косы и камня» Красоткой Полли Паркер, и хотя данное проявление нрава Красотки имело, скорее, личный, чем общественный характер, имя ее, тем не менее, неоднократно встречается в балладах, написанных в 1768 году.
Известно также сенсационное закрытие расположенного неподалеку аббатства святого Франциска Ассизского и разгон его братии по причинам, ставшим поводом для многочисленных слухов и разговоров, последовавших после 1493 года.
Другие события включают в себя превращение церкви в конюшню солдатами Кромвеля, а также визит Уильяма Вордсворта, коего развалины аббатства подвигли к написанию одного из его самых скучных и нравоучительных сонетов.
Но если все сказанное выше исключить, то время текло над Мидвичем спокойно и равномерно.
Да и местные жители, кроме немногих юнцов и девиц, охваченных возрастной неврастенией, не испытывали желания жить иначе. В самом деле, исключая викария и его жену, чету Зиллейби в Кайл-Мэноре, доктора, фельдшерицу, нас с Джанет и, разумеется, научный персонал Грейнджа, многие поколения аборигенов жили как бы в сонном царстве, ставшем нормой их жизни.
Днем 26 сентября, казалось, ни одна тучка не предвещала будущих бедствий. Возможно, миссис Брант, жена кузнеца, и почуяла что-то зловещее, узрев на своем поле девять сорок, как она впоследствии уверяла; а мисс Огл, почтмейстерша, может быть, и встревожилась зрелищем привидевшегося ей накануне во сне гигантского летучего вампира. Но даже если все это и имело место, то, к сожалению, дурные предчувствия у миссис Брант и страшные сны у мисс Огл случались слишком часто, чтобы сыграть роль надежного предвестника. Никаких других свидетельств, что в понедельник вечером Мидвичу предстояло нечто необычайное, не существовало. Совершенно нормальным он показался и нам с Джанет, когда мы уезжали в Лондон. И тем не менее, во вторник 27-го…

Мы заперли машину; перелезли через калитку и пошли по стерне, стараясь держаться поближе к живой изгороди. Когда изгородь кончилась, перед нами открылось еще одно сжатое поле. Мы пересекли его наискосок и уперлись в следующую изгородь, — причем столь высокую, что пришлось довольно долго идти вдоль нее, отыскивая, где перелезть. Наконец мы поднялись на холм, откуда был виден Мидвич. Точнее, сам Мидвич заслоняли деревья — но мы увидели несколько столбов серого дыма, лениво поднимающихся в воздух, а также церковный шпиль, торчащий над вязами. На соседнем поле виднелись четыре-пять коров, которые, как мне показалось, крепко спали, лежа на земле.
Я не сельский житель, я всего лишь заезжий обыватель, но помню, как в подсознании мелькнуло ощущение какой-то ошибки в этой мирной картине.
Коровы, лежащие на брюхе и лениво пережевывающие жвачку, — дело обычное, а вот коровы, крепко спящие на боку, — это уж извините! Но в тот момент мысль эта еще полностью не сформировалась, возникло только ощущение, что тут что-то не так. Мы пошли дальше. Перелезли через изгородь того поля, где лежали коровы, и пересекли его. Вдруг кто-то окликнул нас — слева, издалека. Я оглянулся и увидел человека в хаки. Он кричал что-то неразборчивое, но по тому, как он размахивал своей палкой, было очевидно, что от нас требуют, чтобы мы убирались прочь. Я остановился.
— Пошли, Ричард! Он же далеко! — нетерпеливо крикнула Джанет, вырываясь вперед.
Я все еще колебался, продолжая рассматривать незнакомца, который потрясал палкой энергичней, чем прежде, а орал еще громче, хотя и ничуть не разборчивее. Потом решил последовать примеру Джанет. К этому времени она опередила меня ярдов на двадцать, но не успел я сделать и нескольких шагов, как Джанет вдруг закачалась и беззвучно рухнула на землю.
Я замер как вкопанный. Рефлекторно. Если бы она упала с вывихнутой коленкой или просто споткнулась, я бы побежал, кинулся к ней. Но все произошло так внезапно, так жутко, что на мгновение мной овладела идиотская мысль, будто Джанет застрелили. Ступор прошел так же быстро, как и возник. Я рванулся с места. Каким-то краем сознания я улавливал, что человек с палкой все еще кричит, но это не остановило меня. Я бежал к Джанет.
И не добежал.
Я вырубился так моментально, что даже не увидел, как вздыбилась земля, чтобы с силой ударить меня по лицу.

Глава 2
В Мидвиче все спокойно

Как я уже говорил, 26 сентября в Мидвиче царило полное спокойствие.
Позже я предпринял собственное расследование и узнал практически обо всех, где они были и что делали в тот вечер.
В «Косе и камне», например, обслуживали завсегдатаев, число которых, вообще говоря, было величиной постоянной. Кое-кто из молодежи отправился в Трайн в киношку; кстати, в большинстве своем это были те же люди, что ездили туда и в прошлый понедельник. Мисс Огл на почте вязала возле коммутатора, как обычно, находя, что бытовые разговоры горожан куда интереснее, чем то, что передается по радио. Мистер Таппер, работавший садовником до того, как выиграл фантастический приз в футбольном тотализаторе, был крайне раздражен неполадками в своем призовом телевизоре, у которого барахлил красный спектр, и поносил его такими словами, что миссис Таппер отправилась спать. В окнах одной-двух комнат лабораторного крыла Грейнджа все еще горел свет, в чем не было ничего необычного: как правило, два-три сотрудника продолжали свои таинственные исследования далеко за полночь.
Все было как обычно, но любой самый непримечательный день может стать для кого-то совершенно исключительным. Как я уже говорил, из-за моего дня рождения окна в нашем коттедже были закрыты и темны. А в Кайл-Мэноре случилось так, что именно в этот день мисс Феррилин Зиллейби доказала младшему лейтенанту Алану Хьюэсу, что помолвка фактически требует участия не двух персон, а большего числа и что было бы правильнее известить об этом событии и ее отца. Алан, после некоторых колебаний и возражений, позволил доставить себя к дверям кабинета Гордона Зиллейби, дабы ознакомить последнего со сложившейся ситуацией.
Он обнаружил седовласого, элегантного хозяина Кайл-Мэнора в глубоком мягком кресле, с закрытыми глазами, откинувшимся на удобную спинку, так что с первого взгляда могло показаться, что он спит, усыпленный дивной музыкой, заполнявшей комнату.
Молча, не открывая глаз, Зиллейби разрушил это впечатление, легким движением руки указав на другое кресло, а затем приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину.
Алан на цыпочках подошел к креслу и сел. Последовала интерлюдия, во время которой все заготовленные ранее фразы, уже державшиеся на самом кончике языка Алана, внезапно исчезли где-то в глотке, и в течение следующих минут десяти Алану пришлось посвятить себя исключительно созерцанию кабинета.
Стены от пола до потолка занимали книги, и лишь дверь, через которую он вошел, нарушала стройность книжных рядов. Книги, книги, книги, расставленные в невысоких шкафах, заполняли комнату по всему периметру, прерываясь лишь широкими французскими окнами, камином, где поблескивал приятный, — но не очень нужный в эту погоду огонь, и отличным проигрывателем.
Один из застекленных шкафов был полностью отведен под «Труды» Зиллейби — в разных изданиях и на всевозможных языках, причем на нижних полках предусмотрительно было оставлено место для будущих поступлений.
Над этим шкафом висел набросок красной сангиной, изображавший красивого молодого человека, в котором легко узнавался Гордон Зиллейби, только моложе лет на сорок. На другом шкафу отличный бронзовый бюст отражал то впечатление, которое двадцатью пятью годами позже Зиллейби произвел на Эпштейна. Несколько подписанных фотографий различных знаменитостей висели на стенах. Каминная полка и стена возле камина отводились домашним реликвиям. Рядом с портретами отца и матери Гордона, его брата и двух сестер располагался очень похожий портрет Феррилин и портрет ее матери (миссис Зиллейби номер один).
Портрет Анжелы — нынешней миссис Зиллейби — украшал центр кабинета — огромный, обитый кожей стол, на котором писались знаменитые «Труды».
Вспомнив о «Трудах», Алан подумал, что его визит, похоже, не совсем уместен — налицо было явное рождение нового «Труда». Этим, видимо, и объяснялся очевидный в момент рождения отрыв Зиллейби от реальной жизни.
«Он всегда становится таким, когда его мысль начинает бурлить, — объясняла ему Феррилин. — Что-то из него уходит. Он отправляется в дальние прогулки, забывает, где находится, звонит, чтобы за ним приехали и забрали домой. В такие минуты с ним бывает очень трудно, но все налаживается, когда он садится за стол писать книгу. Однако до этого за ним приходится строго следить, а то он начисто забывает о еде. Вот так вот».
Комната с комфортабельными креслами, мягким освещением и толстым ковром показалась Алану практическим воплощением взглядов ее хозяина на важность сбалансированного существования. Он вспомнил, что в «Пока мы живы» — единственной работе Зиллейби, которую он прочел, тот рассматривает и аскетизм, и чрезмерное эпикурейство в духе проявлений низкого уровня общественной адаптации. Это была интересная, подумал Алан, но мрачноватая книга; автор, по его мнению, придавал слишком большое значение тому факту, что нынешнее поколение куда динамичнее и куда менее отягощено иллюзиями, чем все предшествующие…
Наконец, поднявшись крещендо, музыка оборвалась. Зиллейби выключил проигрыватель, щелкнув переключателем на подлокотнике кресла, открыл глаза и взглянул на Алана.
— Надеюсь, вы не скучали? — осведомился он. — У меня такое чувство, что уж если играют Баха, то прерывать грешно. Кроме того, — добавил он, бросив взгляд на проигрыватель, — у нас еще не выработался инстинкт обращения с такими новшествами. Делается ли, например, искусство музыканта менее достойным уважения, когда сам музыкант отсутствует? В чем заключается деликатность? В том, что я уступаю вам, вы — мне, а мы вместе — гению, даже если это гений, так сказать, не из первого разряда. Кто знает? Вряд ли мы дознаемся до этого на нашем веку.
Мне кажется, нам плохо удается интеграция технических новаций в общественную жизнь. Мир, который запечатлен в пособиях по этикету, распался на куски еще в конце прошлого столетия, а нового кодекса, определяющего поведение в отношении к новоизобретенным сущностям, еще не появилось. Нет даже правил, нарушение которых могло бы рассматриваться как еще один удар по свободе. Жаль, не правда ли?
— Э-э-э… да, конечно, — согласился Алан. — Я, э-э…
— Хотя, заметьте, — продолжал Зиллейби, — считается demode признавать существование подобной проблемы. Истинное детище нашего столетия не заинтересовано в достижении внутренней согласованности с этими новациями. Оно лишь жадно усваивает их по мере появления. И только когда оно сталкивается с чем-то очень большим, оно проникается сознанием существования социальных последствий, но и тогда, вместо того чтобы искать консенсус, оно бросается на поиск несуществующего простого выхода из сложной ситуации: в виде ограничения, запрещения и тому подобного, как в случае с водородной бомбой.
— Э-э-э… Да, я думаю, вы правы… Но я хотел…
Зиллейби уловил в голосе собеседника явное безразличие к его словам.
— Когда человек молод, — продолжал он задумчиво, — то необычный, неформальный, стихийный образ жизни представляется ему весьма романтичным.
Но не таковы, согласитесь, основы, на которых стоит этот очень сложный мир. К счастью, мы — люди Запада — все еще сохраняем определенный этический каркас, хотя и у нас появились признаки того, что этот скелет уже не может с прежней надежностью выдерживать груз новых знаний. Вы согласны со мной?
Алан тяжело вздохнул. Воспоминания о своих прежних барахтаньях в сетях логических построений Зиллейби заставили его избрать самый прямой путь.
— Видите ли, сэр, я хотел бы поговорить с вами о совершенно другом деле, — сказал он.
Когда Зиллейби встречался с препятствиями, прерывавшими плавное течение его речи, он старался воспринимать их с должной снисходительностью. Поэтому он на время отложил анализ этического каркаса и ответил:
— Конечно, конечно, мой мальчик. Разумеется! О чем же?
— Это… это касается Феррилин…
— Феррилин? Ах, да! Боюсь, что она уехала в Лондон на пару дней, чтобы навестить мать. Должна вернуться завтра.
— Э-э-э… но она же только сегодня вернулась, мистер Зиллейби!
— Вот как! — воскликнул Зиллейби. Потом, подумав, добавил: — Конечно! Она же ужинала с нами! И вы — тоже! — сказал он с торжеством в голосе.
— Да, — ответил Алан и, продолжая настойчиво преследовать представившийся ему шанс, бросился в изложение своих проблем, с отчаянием ощущая, что от заготовленных фраз не осталось камня на камне.
Зиллейби терпеливо слушал, пока Алан продирался к концу своего повествования, завершив его словами:
— И я надеюсь, сэр, что у вас не будет возражений против нашего официального обручения…
Тут глаза Зиллейби округлились.
— Дорогой мой, вы, по-видимому, несколько преувеличиваете мою роль. Феррилин вполне разумная девочка, и у меня нет ни малейшего сомнения, что к настоящему времени и Феррилин, и ее мать знают о вас все, что нужно, и, надо думать, уже приняли глубоко обоснованное решение.
— Но я еще не встречался с миссис Холдер, — возразил Алан.
— Ну, если бы вы были знакомы, то ориентировались бы в ситуации куда лучше. Джейн — великий организатор, — ответил Зиллейби, благосклонно поглядывая на портрет на каминной полке. Затем он встал. — Что ж, свою роль вы сыграли вполне достойно. Значит, и мне следует вести себя так, как полагает нужным Феррилин. Не будете ли вы добры собрать здесь всю компанию, пока я распоряжусь насчет бутылки?
Через несколько минут, когда вокруг него собрались жена, дочь и будущий зять, Зиллейби поднял бокал.
— Выпьем же, — объявил он, — за соединение любящих душ. Правда, институт брака в том виде, в котором он поддерживается церковью и государством, представляет собой удручающе механистический подход к проблеме партнерства и практически мало чем отличается от взглядов Ноя.
Человеческий дух, однако, могуч, и любви нередко удается выжить в окружении грубых социальных институтов и установок. Поэтому будем надеяться…
— Папочка, — прервала его Феррилин, — сейчас уже больше десяти, а Алан должен добраться до своего лагеря вовремя, а то его засунут на «губу» или еще куда-нибудь. Все, что тебе следует сказать, — это: «Долгой жизни и долгого счастья вам обоим!»
— О! — воскликнул мистер Зиллейби. — А ты уверена, что этого достаточно? Мне кажется, это слишком лаконично. Однако, если ты полагаешь, что подобное обращение более соответствует данным обстоятельствам, я так и скажу, дорогая. С большим удовольствием скажу.
Что и сделал.
Алан поставил пустой бокал.
— Боюсь, то, что сказала Феррилин, близко к истине, сэр. Мне пора, — сказал он.
Зиллейби, соболезнуя, покачал головой.
— У вас сейчас тяжелое время. Как долго оно еще продлится?
Алан ответил, что надеется освободиться от службы месяца через три.
Зиллейби снова кивнул.
— Надеюсь, полученный опыт пойдет вам на пользу. Иногда мне жаль, что сам я им не обзавелся. Для первой войны был слишком молод, во вторую был откомандирован в министерство информации, хотя предпочел бы что-нибудь более интересное. Ну, что ж, спокойной ночи, дружок. Это… — Тут он прервал речь, пораженный внезапной мыслью. — Боже мой! Мы так привыкли называть вас просто Аланом, что я, оказывается, даже не знаю вашей фамилии. Может, наведем порядок в этом деле?
Алан назвался, и они снова подали друг другу руки.
Когда Алан и Феррилин вышли в холл, он посмотрел на часы.
— Слушай, мне надо поторапливаться. Увидимся завтра, любимая. В шесть. Спокойной ночи, родная.
В дверях они горячо и торопливо поцеловались, и Алан сбежал по ступенькам к своей красной машине, стоявшей у подъезда. Зажигание сработало четко, мотор взревел. Алан дал газу и, выбросив фонтаны гравия из-под задних колес, умчался.
Феррилин долго смотрела на удаляющиеся красные огни машины. Постояла, прислушиваясь, пока рев мотора не превратился в едва слышный гул, затем закрыла парадную дверь. Входя в кабинет, она заметила, что часы в холле показывают 10 часов 15 минут.
Итак, в 10.15 в Мидвиче ничего неординарного еще не случилось.
С отъездом Алана мирная тишина снова распростерлась над селением, только и мечтавшим поскорее завершить свой трудовой день и приготовиться к наступлению такого же мирного и лишенного потрясений дня завтрашнего.
Окна многих коттеджей еще отбрасывали желтые полосы света в темноту теплого вечера, отражаясь в каплях недавно прошедшего дождя. Внезапные взрывы голосов и смеха, раздававшиеся время от времени, были не местного происхождения. Они исходили из телевизоров и прочей звучащей аппаратуры.
Эти звуки как бы создавали фон, при котором большая часть жителей Мидвича готовилась отойти ко сну. Многие — самые старые и самые юные — уже спали, а хозяйки торопились наполнить кипятком свои постельные грелки.
Из «Косы и камня» выпроваживали последних клиентов, которые оттягивали свой уход, выпрашивая «посошок на дорожку». К 10.15 все, кроме Гарри Кранкхарта и Альфреда Уатта, продолжавших спор о минеральных удобрениях, уже добрались до своих жилищ.
Истекающему дню предстояло завершиться еще одним событием — приездом автобуса, который должен был доставить в Мидвич его самых светских представителей, ездивших в Трайн. После этого у Мидвича откладывать свой сон уже не было оснований.
В доме викария мисс Полли Растон в 10.15 размышляла о том, что если бы она улеглась в постель полчаса назад, то сейчас наслаждалась бы книгой, бесполезно покоившейся у нее на коленях, а не играла бы роль свидетельницы соперничества между дядей и теткой. Ибо в одном углу комнаты дядя Губерт — преподобный Губерт Либоди — пытался участвовать в передававшейся по третьей программе дискуссии о дософокловой концепции эдипова комплекса, в то время как в другом углу тетя Дора беседовала по телефону. Дядя Губерт, справедливо считая, что наука не должна быть утоплена в чепухе, уже дважды увеличивал громкость, причем звуковые возможности телевизора были далеко не исчерпаны. Винить его в том, что он и не догадывался о важности того, что ему казалось лишь пустой женской болтовней, было никак нельзя. Об этом догадаться не смог бы никто.
Звонили из Северного Кенсингтона (Лондон), где миссис Клюи вдруг ощутила нужду в своей старинной подруге миссис Либоди. К 10.15 им наконец удалось добраться до сути дела.
— А теперь, Дора, скажи, но только помни, что мне нужен совершенно откровенный  ответ, как ты думаешь, в случае Кэтти что лучше — белый шелк или белая парча?
Миссис Либоди «тянула резину». Ясно, что в таком контексте слово «откровенный» никак нельзя было счесть случайностью, и, зная миссис Клюи, можно было, по меньшей мере, сожалеть, что она не сделала хотя бы легчайшего намека. Вероятно, сатин, думала миссис Либоди, но ей не хотелось ставить на карту столь долгую дружбу. Она попыталась нащупать верный ответ.
— Конечно, для столь юной новобрачной… Хотя Кэтти вряд ли можно считать очень  юной, и поэтому…
— Разумеется, не очень юной, — согласилась миссис Клюи и замолчала.
Миссис Либоди мысленно предала анафеме как настойчивость своей подруги, так и третью программу супруга, мешавшую ей трезво мыслить и отыскивать верное решение.
— Что ж, — сказала она наконец. — И тот, и другой материал очаровательны, разумеется, но для Кэтти я бы…
И в это мгновение ее голос в трубке прервался.
Далеко отсюда, в Северном Кенсингтоне, миссис Клюи с нетерпением дожидалась ответа и посматривала на часы. Не дождавшись, она нажала на рычаг, а потом набрала ноль.
— Я хочу принести жалобу, — заявила она. — Меня только что прервали в разгар очень важного разговора.
Станция ответила, что попытается соединить ее снова. Через несколько минут она проинформировала миссис Клюи о тщетности своих усилий.
— Безобразно работаете! — распалилась миссис Клюи. — Я подам на вас письменную жалобу. Отказываюсь оплачивать хотя бы минуту сверх фактического времени разговора. С какой это стати я стану платить за такую работу! Нас прервали точно в десять семнадцать.
Работник станции ответил с подобающим тактом и записал для отчета время окончания разговора:
22.17 мин. 26 сент.

Глава 3
Мидвич уснул

С 10.17 информация из Мидвича поступает эпизодически. Все телефоны отключились. Автобус, следовавший через Мидвич, до Стауча не добрался, а грузовик, отправленный на розыски автобуса, не вернулся обратно. В Трайн поступило сообщение от ВВС о каком-то неопознанном летающем объекте, не принадлежащем ВВС, который был засечен радарами вблизи Мидвича, возможно, в момент посадки. Некто, живущий в Оппли, позвонил, что в Мидвиче пожар, но противопожарных мер, видимо, не принято. Пожарная машина из Трайна выехала, но дальнейших сведений о ней не поступило. Полиция Трайна выслала патрульный автомобиль с целью установить, что же случилось с пожарниками, но и полицейская машина канула в неизвестность. Из Оппли пришло известие о втором пожаре, но, видя, что его не тушат, позвонили по телефону констеблю Бобби в Стауче, который на велосипеде отправился в Мидвич. О нем тоже больше известий не было.

Рассвет 27 сентября больше всего напоминал кучу грязного тряпья, мокнувшего в корыте неба, с просачивающимся через него капля за каплей серым светом. Тем не менее и в Стауче, и в Оппли петухи уже пропели, а другие пташки приветствовали рассвет более мелодичными трелями. В Мидвиче, однако, петухи молчали.
К тому же в Оппли и Стауче, как и всюду, во всех домах уже тянулись из постелей руки, чтобы заглушить звон будильников, тогда как в Мидвиче будильники звенели, пока завод не иссяк.
В других поселках заспанные мужчины уже выходили из домов, приветствуя товарищей по несчастью сонным пожеланием доброго утра. В Мидвиче же никто и никого не приветствовал.
Мидвич пребывал в трансе.
В то время как остальной мир уже принялся наполнять окружающее пространство шумом своей деятельности, Мидвич продолжал спать. Спали мужчины, спали женщины, спали лошади и коровы, спали овцы, спали куры, ласточки, кроты и мыши. Мидвич потонул в глубокой тишине, нарушаемой лишь шепотом листьев, боем церковных часов да плеском воды в речке Оппли, срывающейся с мельничной плотины.
Рассвет еще не окреп и только-только начинал разгораться, когда пикап оливкового цвета с плохо различимой в сумерках надписью: «Почта и телефон» выехал из Трайна с целью восстановить связь между Мидвичем и остальным миром.
В Стауче он ненадолго остановился у будки-автомата, чтобы проверить, не обнаружил ли Мидвич признаков жизни. Мидвич их не обнаружил и продолжал находиться в глубокой летаргии, в коей пребывал с 10.17 прошлого вечера.
Пикап снова двинулся вперед, яростно дребезжа в неуверенном свете разгоравшегося утра.
— Бог ты мой! — сказал линейный мастер своему компаньону-шоферу. — Бог ты мой! Этой, значит, мисс Огл нынче уж не отвертеться от неприятностей с ее величеством королевой из-за ейных грехов.
— Непонятно мне это, — возразил шофер. — Если хочешь знать, то старушонка эта вечно подслушивает разговоры — и днем, и ночью, было бы только кому разговаривать. Так оно и идет одно к одному, — несколько загадочно закончил он.
Выехав из Стауча, пикап круто свернул вправо и примерно полмили или около того трясся по окружному проселку. Затем свернул еще раз и столкнулся с ситуацией, потребовавшей от водителя напряжения всех умственных сил.
Первой обнаружилась почти опрокинувшаяся набок пожарная машина, колеса которой с одного борта глубоко погрузились в кювет; далее виднелся черный лимузин, наполовину въехавший на откос с другой стороны дороги. За ним лежал велосипед и неподвижное тело человека рядом.
Шофер резко вывернул руль, намереваясь описать нечто вроде латинского «S», чтобы избежать столкновения с одной из машин, но закончить этот маневр не смог, так как пикап вынесло на узенькую бровку, проволокло несколько ярдов, и машина боком застряла в зеленой изгороди.
Час спустя первый утренний автобус на большой скорости, так как пассажиры (ребятишки, учившиеся в школе Трайна) на него садились только в Мидвиче, с грохотом выехал на тот же поворот и аккуратно застрял в промежутке между пожарной машиной и пикапом, полностью заблокировав дорогу.
На другой мидвичской дороге, той, что соединяла его с Оппли, аналогичное скопление машин придавало ей некоторое сходство со свалкой изношенных механизмов, вдруг возникшей тут за ночь. На этой стороне первым, кому удалось избежать столкновения, был почтовый грузовичок.
Один из сидевших в нем мужчин вышел и зашагал вперед, чтобы выяснить причину катастрофы. Он уже подходил к задней двери неподвижного автобуса, когда, без всякого предупреждения, как-то странно сломался и рухнул на землю. У водителя отвисла челюсть, и он ошеломленно уставился в пространство. Тут его взгляд упал на лица пассажиров автобуса, сидевших совершенно неподвижно. Водитель дал задний ход, развернулся и помчался в Оппли, чтобы оттуда позвонить по первому попавшемуся телефону.
Почти одновременно то же самое произошло с водителем хлебного фургона на дороге из Стауча, так что примерно через 20 минут на обоих подходах к Мидвичу были предприняты сходные акции. Первыми примчались машины «Скорой помощи», чем-то смахивающие на механизированных сэров Галахадов. Задние двери их распахнулись. Оттуда, на ходу застегивая пуговицы халатов и предусмотрительно гася огоньки сигарет, вышли форменно одетые мужчины. Они оглядели завалы профессиональным, уверенным взглядом, вытащили носилки и собрались идти вперед…
На дороге из Оппли первая пара санитаров достигла лежащего ничком почтальона, но, когда санитар, шедший впереди, поравнялся с телом, он вдруг закачался, согнулся и рухнул на ноги уже имевшейся жертвы. Санитар, что шел сзади, выпучил глаза. Из возгласов, раздавшихся за его спиной, он уловил только слово «газ», молниеносно, словно обжегся, бросил ручки носилок и быстро отступил назад.
Был устроен «военный» совет. Наконец водитель «Скорой помощи», покачав головой, вынес вердикт.
— Не наша это работа, ребята, — заявил он с видом профсоюзного деятеля, вносящего важное предложение. — Я так считаю, что тут нужны пожарники.
— А по мне — так уж лучше солдаты, — откликнулся санитар. — Тут противогазы требуются, а не просто маски от дыма, вот что.

Глава 4
Операция «Мидвич»

Примерно в то время, когда мы с Джанет подъезжали к Трайну, лейтенант Алан Хьюэс стоял рядом со старшим пожарным Норрисом на дороге из Оппли.
Они заинтересованно следили, как один из пожарных пытался достать длинным багром поверженного санитара. Наконец крюк за что-то уцепился и потащил за собой тело. Оно проехало по асфальту ярда полтора, после чего внезапно село и выругалось.
Алану показалось, что он никогда не слышал ничего более прекрасного, чем эта брань. Та острая тревога, с которой он прибыл на место происшествия, несколько улеглась еще тогда, когда выяснилось, что жертвы этого невероятного события потихоньку, но достаточно отчетливо дышат.
Теперь же стало ясно, что, по крайней мере, одна из предполагаемых жертв не обнаруживает никаких явных отрицательных последствий почти полуторачасового пребывания в бесчувственном состоянии.
— Отлично, — сказал Алан. — Если с ним все в порядке, то весьма вероятно, что и со всеми остальными — тоже, хотя все это и не приближает нас к ответу на вопрос — что же все-таки произошло?
Следующим, кого выволокли из зоны, был почтальон. Он пробыл без сознания дольше, чем санитар, но его пробуждение было столь же внезапным и окончательным.
— Граница, видимо, очень четкая и стоит на месте, — добавил Алан. — А кто-нибудь слышал о неподвижном газе, да еще при ветреной погоде? Сущая нелепица!
— Испарением капель, разбрызганных по земле, тоже ничего не объяснишь, — отозвался старший пожарный. — Будто их по голове кто-то трахнул. Я о такой воздушно-капельной инфекции и не слыхивал, ей-богу.
Алан утвердительно кивнул.
— Да, — согласился он, — летучее вещество давно уж унесло бы ветром. Тем более что его должны были бы распылить еще прошлым вечером, чтобы оно могло воздействовать на пассажиров автобуса. Ведь автобус прибывает в Мидвич в 10.25, а я сам проехал этот отрезок шоссе несколькими минутами раньше. Тогда тут все было в порядке. Автобус я встретил, когда въезжал в Оппли.
— Интересно, как далеко вглубь простирается зона поражения? — задумчиво произнес пожарный. — Наверняка она довольно широка, иначе были бы и машины, ехавшие навстречу.
Они с любопытством взглянули на отрезок дороги, ведущей в Мидвич. За машинами дорога была чиста, девственно пустынна, сверкающий асфальт тянулся вплоть до первого поворота. Все было как на обычной дороге, уже почти высохшей после сильного ливня. Теперь, когда утренний туман разошелся, видна стала колокольня мидвичской церкви, возвышающаяся над зелеными изгородями. Если позабыть первый план картины, то ничем таинственным впереди и не пахло.
Пожарные с помощью солдат из взвода Алана продолжали вытаскивать тех, кто лежал поближе. Перенесенное, по-видимому, никаких следов на жертвах не оставило. Каждый, кого вытягивали за черту, немедленно садился и уверенно заявлял, что в услугах «Скорой помощи» не нуждается.
Теперь надо было выволочь трактор, преградивший путь к автобусу с пассажирами. Алан оставил сержанта и старшего пожарного распоряжаться работами, а сам перелез через изгородь. Тропинка за ней взбиралась на небольшой холмик, позволявший получше рассмотреть окрестности Мидвича.
Алан увидел несколько крыш, в том числе крыши Кайл-Мэнора и Грейнджа, верхушку развалин аббатства, а также две струйки дыма. Мирная картина. Еще несколько шагов — и он достиг точки, откуда увидел валявшихся на земле четырех овец. Зрелище встревожило Алана, но не потому, что он опасался за овец, а потому, что это указывало на гораздо большую ширину зоны поражения, чем он рассчитывал. Алан задумчиво смотрел на овец и на ландшафт за ними, и тут, чуть дальше, заметил двух коров, лежащих на боку.
Минуту или две он пристально следил за ними — не шевельнутся ли, а затем повернулся и, погруженный в раздумье, пошел по дороге.
— Сержант Деккер! — позвал он.
Подошел сержант и отдал честь.
— Сержант, — сказал Алан, — я хочу, чтобы вы достали мне канарейку. В клетке, конечно.
Сержант мигнул.
— Э-э-э… канарейку, сэр? — с трудом выговорил он.
— Ну, я думаю, майна тоже подойдет. Что-нибудь в этом духе найдется в Оппли, надо полагать. Возьмите джип. Владельцу скажите, что в случае чего он получит компенсацию.
— Я… э-э-э…
— Поторапливайтесь, сержант. Мне она нужна немедленно, так что давайте.
— Слушаюсь, сэр. Э-э… канарейку? — добавил сержант, дабы убедиться, что не ослышался.
— Именно, — кивнул Алан.

Я чувствовал, что меня волокут по земле, лицом вниз. Это было странно. Только что я бежал к Джанет, а затем, без передышки…
Движение прекратилось. Я сел и обнаружил, что окружен толпой народа.
Какой-то пожарник отцеплял от моей одежды крюк весьма зловещего вида. На меня глядел санитар «Скорой», и в глазах его светилось что-то нехорошее.
Еще тут были: молоденький солдатик с ведром известки, другой — с картой в руках, да еще юный капрал, вооруженный длинным шестом, на конце которого висела птичья клетка. И ничем не обремененный офицер. Дополняла эту сюрреалистическую картину Джанет, лежавшая на том же месте, где упала. Я вскочил на ноги в ту самую минуту, когда пожарный, освободив свой багор, выдвинул его вперед и зацепил крюком пояс ее плаща. Он потащил, пояс, конечно, лопнул, пожарный снова протянул багор и попытался просто перекатить Джанет к нам. Попытка удалась, и она села, очень растрепанная и сердитая.
— Как вы себя чувствуете, мистер Гейфорд? — раздался голос за моей спиной.
Я обернулся и узнал в молодом офицере Алана Хьюэса, с которым мы раза два встречались у Зиллейби.
— Нормально, — ответил я. — А что тут происходит?
Он ничего не ответил и помог Джанет подняться на ноги. Потом повернулся к капралу.
— Мне придется вернуться на дорогу. Продолжайте работать, капрал.
— Есть, сэр! — отозвался капрал. Он наклонил горизонтально шест с висящей на конце клеткой и выдвинул его вперед. Птичка упала с жердочки на песчаное дно клетки. Капрал потянул клетку к себе — птичка раздраженно пискнула и тут же снова вспрыгнула на жердочку. Солдат, державший ведро, сделал шаг вперед и кистью провел полосу по траве, другой солдат что-то отметил на карте. Вся группа перешла на десяток ярдов дальше, и процедура повторилась.
На этот раз с требованием объяснить, что тут происходит, выступила Джанет. Алан рассказал все, что знал, и добавил:
— Совершенно очевидно, что, пока это продолжается, в Мидвич не попадешь. Самое лучшее для вас — вернуться в Трайн и ждать, пока все образуется.
Мы еще раз взглянули на капрала с его командой, как раз застав момент, когда птичка падала с жердочки, затем перевели взгляды на лежавший за мирными полями Мидвич. Приобретенный опыт говорил, что никакой разумной альтернативы предложению Алана нет. Джанет кивнула. Мы поблагодарили молодого Хьюэса и, расставшись с ним, двинулись к машине.
В «Орле» Джанет настояла на том, чтобы на всякий случай снять номер, и тут же отправилась туда. Меня же манил бар. Для полудня он был слишком полон. Явно преобладали приезжие. Большинство разговаривали как-то аффектированно, разбившись на пары или на маленькие группы; некоторые пили в одиночестве, и весьма целеустремленно. Я с трудом пробился к стойке, а когда попытался пройти обратно, держа в руке свой стакан, кто-то буркнул сзади:
— Какого черта ты тут делаешь, Ричард?
Голос был знаком, да и лицо, когда я оглянулся, тоже. Однако мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто это, — нужно было не только рассеять пелену нескольких прошедших лет, но еще и заменить мысленно твидовый костюм военной формой. Когда я все это проделал, то так и подскочил от радости.
— Бернард, дорогой! — воскликнул я. — Вот уж поистине чудеса! Давай-ка выберемся из этой толкучки! — Я схватил его за руку и потащил в обеденный зал.
Этот человек возвратил меня в годы юности. Он вернул мне пляжи, Арденны, Рейхсвальд, Рейн. Приятная встреча. Я отправил официанта за новыми порциями выпивки. Потребовалось не менее получаса, чтобы наш энтузиазм поутих.
— Ты мне так и не ответил на вопрос, — напомнил он мне, внимательно приглядываясь. — Я ведь и понятия не имел, что ты связан с этими…
— С кем? — не понял я.
Он слегка кивнул головой в сторону бара.
— С прессой, — объяснил он.
— Ах, с этими! А я-то как раз гадал, кто они такие…
Одна бровь у Бернарда поползла вверх.
— Хорошо, если ты не с ними, тогда что ты тут делаешь?
— Да живу я здесь, — ответил я.
В этот момент в зал вошла Джанет, и я представил ей своего друга.
— Джанет, дорогая, это Бернард Уэсткотт. Был когда-то капитаном, когда мы вместе служили, потом я слышал, что он стал майором, а теперь?
— Полковник, — признался Бернард и вежливо поклонился.
— Очень приятно, — мило улыбнулась Джанет. — Я много слышала о вас, честное слово.
Она пригласила его позавтракать с нами, но он отказался, ответив, что у него дела и что он уже опаздывает. Его сожаления прозвучали вполне искренне, так что Джанет немедленно предложила:
— Тогда, может быть, вместе поужинаем? Или дома, если попадем туда, или тут, если все еще будем на положении ссыльных…
— Дома? — удивился Уэсткотт.
— В Мидвиче, — объяснила она. — Эго милях в восьми отсюда.
Голос Бернарда чуточку изменился.
— Вы живете в Мидвиче? — спросил он, переводя взор с Джанет на меня.
— И как давно?
— Да уж около года, — ответил я. — Нам бы давно полагалось вернуться, но… — И тут пришлось объяснять ему, каким образом мы оказались в «Орле».
Когда я закончил рассказ, он немного поразмышлял, а затем, похоже, принял решение и обратился к Джанет:
— Миссис Гейфорд, может быть, вы разрешите мне утащить вашего мужа с собой на некоторое время? Я прибыл сюда именно по делам Мидвича. Думаю, он может быть нам полезен, если захочет, конечно.
— Чтобы понять, что случилось, вы имеете в виду? — спросила Джанет.
— Ну, скажем, в связи с этим. Так каково твое мнение?
— Если смогу быть полезным — конечно. Хотя и не вижу… А кто такие «вы»?
— Объясню по дороге, — ответил он. — Честно говоря, мне полагалось быть там уже час назад. Я бы не умыкнул его таким манером, если б это не было столь важно, миссис Гейфорд. Вы тут без него не пропадете?
Джанет заверила его, что не пропадет.
— Еще одно, — добавил он, перед тем как уйти, — не позволяйте никому из этой банды в баре приставать к вам. Отшейте их, если полезут. Они тут обнаглели вконец, особенно когда узнали, что издателям запрещено касаться мидвичской истории. Поэтому — ни слова с ними. А вам я все расскажу потом.
— Идет. Умру от любопытства, но не сдамся. Можете на меня положиться, — согласилась Джанет, и мы ушли.
Командный пункт находился на дороге из Оппли, рядом с границей пораженной территории. У полицейской заставы Бернард показал свой пропуск.
Дежурный констебль отдал честь, и мы беспрепятственно проследовали дальше.
Молоденький офицер с тремя звездочками, комфортабельно расположившийся в палатке, очень обрадовался нашему прибытию, решив, что раз полковник Лэтчер инспектирует войска, то его обязанность — ввести нас в курс дела.
Судя по всему, птички в клетках уже завершили свою работу и были возвращены своим любящим, хотя и не слишком патриотически настроенным хозяевам.
— Наверняка нам достанется от Общества защиты животных, да и в суд на нас могут подать, если пичуги схватят простуду или что-то еще, — сказал капитан. — Но результат есть. — И он показал крупномасштабную карту, на которой ясно виднелась правильная окружность, диаметром около двух миль, с церковью чуть южнее и восточнее математического центра.
— Вот так, — хмыкнул капитан. — Насколько нам известно, это не пояс, а круг. С наблюдательного пункта на колокольне в Оппли нигде никакого движения не видно, к тому же прямо на дороге возле кабачка лежит пара мужских тел, которые тоже не двигаются. А вот что это такое, мы так и не выяснили. Установлено, что преграда неподвижна, невидима, не имеет запаха, не регистрируется радарами или эхолотами, производит мгновенное действие на млекопитающих, птиц, рептилий и насекомых, причем это воздействие не оставляет побочных эффектов, во всяком случае, прямых, хотя, разумеется, люди в автобусе и другие, которым пришлось пробыть без сознания долгое время, чувствуют себя неважно из-за переохлаждения. Вот пока и все. Откровенно говоря, что бы это могло значить, мы, увы, не знаем.
Бернард задал ему несколько вопросов, которые почти ничего не прояснили, а потом мы направились на поиски полковника Лэтчера. Тот обнаружился очень скоро в обществе пожилого мужчины, который оказался начальником полиции графства Уиншир. Оба, в сопровождении менее важных чинов, стояли на небольшом холмике, озирая окрестности. Вид сей группы напоминал гравюру XVIII века, изображающую генералов, наблюдающих за битвой, исход которой не слишком ясен. Только битва тут была невидимая.
Бернард представился и представил меня. Полковник внимательно оглядел Бернарда.
— А, — сказал он, — значит, это вы заявили мне по телефону, что все должно быть шито-крыто?
Прежде чем Бернард успел ответить, вмешался начальник полиции:
— Шито-крыто! Как бы не так! Территория графства — круг диаметром в пару миль — полностью изолирована этой штукой, а вы хотите, чтобы все держалось в секрете!
— Таков приказ, — ответил Бернард. — Служба безопасности…
— Да какого черта они думают…
Обмен мнениями прервал полковник Лэтчер, переведя разговор на деловые рельсы:
— Мы сделали все, что могли, объявив о начале тактических учений. Не очень надежное прикрытие, но на первое время сойдет. Что-то ведь надо сказать. Беда в том, что, возможно, это наше собственное устройство сработало не так, как положено. Теперь ведь все кругом засекречено, толком никто ничего не знает. Понятия не имеем, что творится у соседа, да и у нас самих — тоже. А все из-за этих ученых, которые в лабораториях занимаются какими-то своими делишками. Ну а как можно справиться с тем, о чем сам не ведаешь? Скоро военной службой будут заправлять одни технари да колдуны.
— Все агентства новостей уже тут как тут, — ворчал начальник полиции.
— Кой-кого из них мы выпроводили, но вы-то знаете, что это за народ! Уж как-нибудь, будьте уверены, они сюда просочатся, начнут повсюду совать носы, и придется их гнать в шею. Но разве им заткнешь глотку!
— Это как раз вас не должно беспокоить, — ответил ему Бернард. — Министерство внутренних дел уже высказалось по этому вопросу. Конечно, они недовольны, но я думаю, смирятся. Все зависит от того, насколько страсть к сенсациям сильнее боязни неприятностей.
— Хм, — отозвался полковник, глядя на мирный пейзаж, простиравшийся перед ним. — Я полагаю, что это будет зависеть от того, покажется прессе лежащая перед нами Спящая Красавица занудой или же дамой с изюминкой.

В течение ближайших двух-трех часов появилось множество новых лиц, представлявших, видимо, интересы различных ведомств — военных и гражданских. Возле дороги в Оппли воздвигли еще одну большую палатку, где в 16.30 состоялось совещание. Открыл его полковник Лэтчер обзором ситуации.
Времени это заняло немного. Как раз когда он заканчивал, вошел командир эскадрильи. Он вошел с перекошенным от злости лицом и шмякнул на стол прямо под нос полковнику большой фотоснимок.
— Получайте, джентльмены, — произнес он угрюмо. — Его цена — жизнь двух отличных парней и самолет. Нам еще повезло, что она не оказалась выше. Надеюсь, снимок стоит того.
Мы окружили стол и стали сопоставлять фото с картой.
— А это что такое? — спросил майор из разведки, показывая пальцем.
Объект, на который он показал, представлял собой светлый овал, если судить по отбрасываемой им тени, имевшей форму перевернутой ложки.
Начальник полиции наклонился, чтобы рассмотреть получше.
— Понятия не имею, — признался он. — Похоже на какое-то странное здание, но только это не то. Я был у руин аббатства всего лишь на прошлой неделе, и там ничего похожего не наблюдалось. Кроме того, аббатство — собственность Британской Исторической Ассоциации, а та ничего не строит — только реставрирует.
Кто-то, непрерывно переводя взгляд с карты на снимок и обратно, сказал:
— Чем бы ни был этот объект, он находится точно в центре пораженной зоны, и, если его там не было несколько дней назад, значит, он там приземлился недавно.
— Если это только не скирда, покрытая брезентом, — вмешался другой.
Начальник полиции прокряхтел:
— Поглядите на масштаб, дружище, и на фото. По величине эта штуковина больше дюжины скирд, вместе взятых.
— Тогда что же это за чертовщина? — вопросил майор.
Мы с помощью лупы по очереди изучали фотоснимок.
— А нельзя ли сделать снимок с меньшей высоты? — задал вопрос тот же майор.
— Именно так мы и потеряли самолет, — резко ответил ему командир эскадрильи.
— Как далеко эта… эта пораженная область простирается в высоту?
Командир эскадрильи пожал плечами:
— Узнать это можно, только пролетев над Мидвичем, — ответил он. — Вот это, — он постучал пальцем по фотоснимку, — снято с высоты десять тысяч футов. На этой высоте экипаж никакого влияния зоны не ощущал.
Полковник Лэтчер прочистил горло.
— Двое моих офицеров выдвинули предположение, что область поражения имеет форму полусферы, — заметил он.
— Вполне возможно, — согласился командир эскадрильи, — а возможно, ромбоида или додекаэдра.
— Я так понимаю, — мягко продолжал полковник, — что они наблюдали за полетом птиц, пересекающих зону, и исходили из того, на какой высоте эти птицы теряли сознание. Они говорят, будто на границе круга зона поражения поднимается не вертикально, как стена, то есть это не цилиндр. Она закругляется к центру. Следовательно, это что-то вроде свода или конуса. По их мнению, скорее всего, полусфера, но наблюдения проводились на слишком небольшом сегменте, чтобы быть уверенным.
— Что ж, это первая реальная помощь, которую мы получили за последнее время, — признал командир эскадрильи. И задумчиво добавил: — Если они правы насчет полусферы, то высота над центром круга должна составить около пяти тысяч футов. А нет ли у них какой-нибудь идеи, как это выяснить, не подвергая опасности летчиков?
— Фактически, — сказал несколько неуверенно полковник Лэтчер, — у одного из них есть. Он предположил, что, возможно, вертолет со спущенной на тросе длиной в несколько сотен футов птичьей клеткой с канарейкой мог бы… Ну, я понимаю, что звучит это…
— Нет, — возразил капитан, — это мысль! Вероятно, тот самый парень, благодаря которому установлены границы круга?
— Тот самый, — кивнул полковник Лэтчер.
— Ишь ты, какой спец по орнитологической войне, — прокомментировал командир эскадрильи. — Нам, вероятно, удастся придумать что-нибудь получше канарейки, но за идею спасибо. Однако сегодня уже поздно. Отложим дело на завтрашнее утро и тогда сделаем снимок с меньшей высоты и в косых солнечных лучах.
Тут выступил майор разведки.
— А может, бомбы? — сказал он, просыпаясь. — Скажем, осколочные?
— Бомбы? — переспросил командир эскадрильи, заламывая бровь.
— Стоило бы продумать на всякий случай. Откуда нам знать, чего можно ожидать от этих гостей? Может, все же стоит подготовиться? На случай, если они попробуют удрать? Трахнуть их как следует, но так, чтобы осталось, что исследовать.
— Не слишком ли решительно? — поморщился начальник полиции. — Я так понимаю, объект лучше заполучить целым.
— Верно, — согласился майор, — но пока мы позволяем им делать то, ради чего они сюда заявились, а от нас они отгородились этой стеной.
— Не понимаю, зачем им понадобился Мидвич, — вмешался другой офицер, — думаю, это вынужденная посадка, и «завеса» используется для того, чтобы предотвратить наше вмешательство, пока не кончатся ремонтные работы.
— Но ведь там Грейндж, — сказал кто-то с намеком в голосе.
— В любом случае, чем скорее мы получим полномочия вывести эту штуку из строя, тем лучше, — продолжал майор. — Нечего ей здесь болтаться, вот что. Главное, не дать им улизнуть. Слишком уж аппетитная штучка. Не говоря уже о самом объекте, эта защита может оказаться для нас весьма полезна. Я предлагаю принять меры для захвата объекта, если возможно — целым, а нет — так в любом виде.
Завязалась дискуссия, результаты которой были весьма скромны, поскольку все участники имели полномочия лишь наблюдать и сообщить по начальству. Единственное решение, которое мне запомнилось, касалось пуска осветительных ракет на парашютах с часовым интервалом для наблюдения за Мидвичем ночью, да еще подготовки вертолета к завтрашнему утру с целью получения быстрейшей информации. Других решений не последовало.
Я никак не мог взять в толк, зачем я тут болтаюсь, равно как и к чему здесь Бернард, который не внес в работу совещания ни малейшего вклада. По дороге обратно я спросил:
— Слушай, а с какого боку ты здесь припека?
— Ну, почему же? У меня тут интерес профессиональный.
— Грейндж? — осведомился я.
— Да. Грейндж входит в мою компетенцию, и, естественно, нас занимает все, что происходит вокруг лаборатории А это происшествие нельзя назвать ординарным, не так ли?
«Нас», как я понял, еще когда он представлялся перед совещанием, означало либо военную разведку вообще, либо какой-то ее отдел.
— Я думал, — сказал я, — что такими делами занимается Специальная служба.
— Ну, тут многое зависит от обстоятельств, — туманно ответил он и перевел разговор на другое.
В «Орле» Бернарду удалось получить номер, и мы поужинали втроем. Я надеялся, что после ужина он выполнит свое обещание «пояснить все попозже», но, хотя мы переговорили о многом, включая Мидвич, Бернард явно избегал даже упоминания о своих профессиональных интересах. Тем не менее вечер получился приятный, и, когда ужин кончился, у меня осталось чувство недоумения, как можно столь легкомысленно позволять некоторым людям исчезать из твоей жизни?
В течение вечера я дважды звонил в полицию Трайна, чтобы узнать, не произошло ли изменений в мидвичской ситуации, но оба раза получил ответ, что все по-прежнему. После второго звонка мы решили больше не ждать и, выпив на посошок, разошлись по своим комнатам.
— Приятный человек, — подвела итог вечеру Джанет, закрывая дверь. — Я опасалась, не получится ли встреча ветеранов, как всегда, унылой для жен, но он не дал этому произойти. А зачем он брал тебя с собой днем?
— Это меня и интересует, — признался я. — Видимо, у него были какие-то свои соображения, но, когда дело дошло до них, он стал особенно сдержан.
— Как странно, — сказала Джанет так, будто эта мысль только сейчас пришла ей в голову, — неужели ему нечего было сказать нам об этом деле?
— Ни ему, ни остальным, — заверил я ее. — Собственно говоря, они узнали только то, что мы и сами могли бы им сказать: когда «защита» ударяет по тебе, ты ничего не ощущаешь, зато потом никаких последствий не остается.
— Только это и утешает. Будем надеяться, что и в деревне никому не придется хуже, чем нам.

Утром, когда мы еще спали, офицер метеослужбы дал прогноз, что туман в Мидвиче развеется очень рано, и два летчика сели в вертолет. Им вручили проволочную клетку с двумя прыткими, но крайне недовольными хорьками.
Машина с ревом взмыла в воздух.
— Они считают, что на шести тысячах футов безопасно. Поэтому начнем с семи… так, на всякий случай. И если все о’кей, будем постепенно снижаться.
Наблюдатель уже кончил возиться со своим оборудованием и развлекался, дразня хорьков, пока пилот не скомандовал:
— Готов. Можешь спускать клетку. Сделаем попытку пересечения на семи тысячах.
Клетку просунули в дверь. Наблюдатель вытравил около трехсот футов троса. Машина развернулась, и пилот уведомил Землю, что к первому полету над Мидвичем готов. Наблюдатель лег на пол и стал наблюдать за хорьками в бинокль.
С теми все обстояло благополучно, они носились по клетке и прыгали друг через друга. Наблюдатель отвел бинокль от глаз и повернулся к пилоту:
— Эй, шкипер!
— Да?
— Эта штуковина, которую нам надо было снять возле аббатства…
— Ну?! Что с ней?
— Она либо мираж, либо куда-то смылась.

Глава 5
Мидвич воскресает

Почти в то же время, когда на вертолете сделали свое открытие, пикет на дороге из Стауча в Мидвич осуществил приблизительное тестирование зоны.
Командовавший здесь сержант швырнул кусок сахара через белую линию на земле и внимательно наблюдал, как псина, к ошейнику которой был пристегнут длинный поводок, кинулась за ним, схватила сахар и с хрустом сожрала.
Сержант с минуту глядел на пса, потом подошел к линии поближе. Здесь он в нерешительности задержался, а потом шагнул вперед и уже более уверенно сделал еще несколько шагов. Стайка грачей с громкими криками пролетела над его головой. Он проследил взглядом, как они исчезали в направлении Мидвича.
— Эй, связист! — крикнул сержант. — Доложи на командный пункт в Оппли. Пораженная зона сократилась, а может, и вовсе исчезла. Подтвердим, когда проведем дополнительную проверку.
За несколько минут до этого Гордон Зиллейби с трудом пошевелился и издал что-то похожее на стон. Он понимал, что лежит на полу, а комната, которая только что была ярко освещена и хорошо протоплена (может быть, даже излишне хорошо), погружена во тьму и холод. В темноте слышалось какое-то шевеление. Потом раздался дрожащий голос Феррилин:
— Что случилось?.. Папа?.. Анжела?.. Где вы все?
Зиллейби попытался привести в движение закоченевшую челюсть. Говорить было больно.
— Я здесь… прямо умираю от холода… Анжела, родная…
— И я здесь, Гордон, — раздался другой дрожащий голос где-то совсем рядом.
Он протянул руку и нащупал что-то, однако пальцы, онемевшие от холода, так и не смогли определить, что это такое. В другом конце комнаты кто-то шуршал.
— Господи, да я же совсем окоченела! О-о-ох! Боже! — жаловалась Феррилин. — О-о-ой! Даже ноги не мои! Эй! Это что еще за стук?!
— Это, кажется, мои з-з-зубы, — с усилием выговорил Зиллейби.
Еще шум, кто-то споткнулся. Потом звякнули портьерные кольца на окне, и комнату осветил серый рассвет.
Взор Зиллейби обратился к камину. В глазах его читалось изумление.
Всего минуту назад он сунул туда целое полено, а теперь там не было ничего, кроме стылого пепла. Анжела, сидевшая на ковре рядом с ним, и Феррилин у окна тоже уставились на камин.
— Какого… — начала было Феррилин.
— Может, шампанское виновато? — предположил Зиллейби.
— Ну, ты уж скажешь, папочка.
Хотя протестовал каждый сустав, Зиллейби попытался встать. Было больно, и на время он отказался от дальнейших попыток. Феррилин на негнущихся ногах наконец добралась до камина. Прикоснулась к нему ладонью и постояла, дрожа.
— Давно остыл, — сказала она.
Теперь Феррилин потащилась к стулу с лежащим на нем «Таймсом», но замерзшие пальцы никак не могли ухватить бумагу. Она с негодованием посмотрела на газету и все же умудрилась зажать ее между ладоней и сунуть в камин. Потом, действуя обеими руками, ей удалось подобрать из ведра несколько лучинок и бросить их поверх газеты. Попытка зажечь спичку довела ее почти до слез.
— Пальцы не слушаются, — хныкала Феррилин в полном расстройстве.
Пытаясь зажечь хоть одну спичку, она просыпала их на поддон. Наконец, когда она стала тереть об разбросанные спички весь коробок, какая-то спичка вспыхнула. От нее загорелась и другая. Феррилин подтолкнула их к торчащей из камина газете. Та тут же занялась, и пламя расцвело, как восхитительный цветок.
Анжела встала и, волоча ноги, добралась до камина. Зиллейби проделал тот же путь на четвереньках. Затрещали лучинки. Все склонились над огнем, ловя руками живительный жар. Окоченевшие пальцы стало слегка покалывать.
Зиллейби возрождался к жизни.
— Странно, — процедил он сквозь зубы, которые все еще срывались на стук. — Странно, что мне потребовалось дожить до такого возраста, чтобы понять причину незыблемости религии огнепоклонников.

На дорогах в Оппли и Стауч громко ревели моторы — их прогревали.
Двумя потоками в Мидвич вливались машины «Скорой», пожарные машины, джипы и военные грузовики. Гражданские транспортные средства останавливались, из них выскакивали пассажиры. Военные машины следовали к Хикхэм-лейн, направляясь к аббатству. Исключением из обеих категорий был маленький красный автомобильчик, который свернул и, подпрыгивая, помчался по подъездной дорожке Кайл-Мэнора, где и замер у крыльца, подняв в воздух фонтаны гравия.
Алан Хьюэс ворвался в кабинет Зиллейби, выхватил Феррилин из группы сгрудившихся у огня людей и прижал к себе.
— Дорогая! — воскликнул он, все еще задыхаясь. — Дорогая! Ты жива?
— Дорогой! — отозвалась Феррилин, как будто это был ответ на вопрос.
После нескольких минут тишины Гордон Зиллейби ответил:
— С нами тоже все в порядке, хотя, надо сказать, мы поражены. И еще окоченели. Вам не кажется…
Алан обернулся и впервые осознал, что тут вся семья.
— Что… — начал он и замолчал, так как в это мгновение зажглось электричество. — Чудесно! — обрадовался он. — Сейчас попьем чего-нибудь горяченького! — И исчез, увлекая за собой Феррилин.
— Попьем горяченького! — пробормотал Зиллейби. — Сколько музыки в одной этой простенькой фразе.

Итак, когда мы спустились к завтраку в восьми милях от Мидвича, нас ожидали новости, что полковник Уэсткотт отбыл два часа назад и что Мидвич проснулся, как то и положено делать утром.

Глава 6
Мидвич приходит в себя

На дороге из Стауча все еще стоял полицейский пост, но как жителей Мидвича нас пропустили без задержки, и мы, миновав местность, которая выглядела вполне обыденно, без всяких приключений добрались наконец до своего коттеджа.
Мы уже гадали насчет того, в каком виде застанем дом, но оказалось, причин для тревоги не было. Коттедж стоял целехонький и выглядел точно таким же, каким мы его оставили. Мы вошли и принялись хозяйничать, как делали бы это накануне, не находя никаких изъянов, ну, разве что молоко в холодильнике скисло, так как электричество отключалось. Уже через полчаса вчерашние тревоги стали казаться приснившейся нелепицей, а когда мы вышли пройтись и переговорили с соседями, то обнаружили, что у тех, кто провел эти ночи в Мидвиче, ощущение нереальности происшедшего было еще более глубоким.
И ничего удивительного — как нам указал мистер Зиллейби, представления мидвичцев о происшедшем сводились к тому, что они почему-то вечером не легли в постель, а утром проснулись от холода. Все остальное — досужие вымыслы. Трудно было поверить, что из-за провала в памяти они пропустили целый день, но ведь не мог же весь мир ошибаться! Однако, что касается самих мидвичцев, они в этом не видели ничего интересного, поскольку обязательная предпосылка интереса — наличие интересующегося сознания.
Поэтому Мидвич решил просто не учитывать случившегося и как бы забыл об отнятом у него дне, который стал теперь рассматриваться как день, пролетевший с непривычной быстротой.
Впоследствии такая позиция оказалась исключительно удобной, поскольку происшествие — даже если оно и не находилось под прицелом закона о секретности — на данном отрезке времени вряд ли могло стать газетной сенсацией. В общем, ароматец-то от него исходил сенсационный, но начинки явно недоставало. Конечно, имели место одиннадцать смертельных исходов, а из этого кое-что можно было бы состряпать, но даже в них не хватало пикантных деталей; что же касается рассказов потерпевших, то они отличались прискорбным однообразием, ибо рассказывать, по сути дела, было нечего, кроме как о пробуждении в полузамерзшем виде.
Поэтому мы получили возможность подсчитать свои потери, зализать раны и, вообще без всякого вмешательства со стороны, приспособиться к последствиям того, что позже получило название Потерянного дня.
Вот наша убыль: мистер Уильям Транк — батрак, его жена и ребенок, сгоревшие вместе со своим домом; пожилая чета Стигфилдов, также погибшая в результате пожара; еще один батрак — Герберт Флэгг — найден умершим от переохлаждения в странной и подозрительной близости от коттеджа миссис Гарриман, чей муж в это время работал в пекарне; Гарри Кранкхарт — один из двух мужчин, замеченных наблюдателем с колокольни в Оппли у входа в «Косу и камень», — также погиб от холода, остальные четверо — старики, у которых ни сульфамиды, ни пенициллин не смогли предотвратить развития пневмонии.
Мистер Либоди на следующее воскресенье в переполненной церкви отслужил молебен во здравие всех остальных, и это, плюс последние по счету похороны, утвердило за всем, что произошло, ауру чего-то в действительности не имевшего места.
Правда, неделю или около того в Мидвиче околачивались военные, часто приезжали и уезжали служебные машины, но военные интересовались не самой деревней, а потому особого беспокойства не причиняли. Их внимание было сфокусировано на местности вблизи аббатства, где поставили пост, охранявший глубокую выемку в земле, выглядевшую так, будто недавно тут покоилось нечто очень тяжелое. Инженеры производили замеры, делали кроки, фотографировали. Техники разных специальностей ползали по выемке взад и вперед, таская миноискатели, счетчики Гейгера и другую сложную аппаратуру.
Затем, совершенно неожиданно, военные потеряли к этой яме интерес и уехали.
Расследования в Грейндже продолжались немного дольше, и среди тех, кто их вел, был и Бернард Уэсткотт. Он несколько раз заглядывал к нам, но о том, что происходит, молчал, а мы никаких вопросов не задавали. Мы знали не больше других мидвичцев. Безопасность наложила лапу на всю информацию.
Вплоть до того дня, когда работы были свернуты, а Бернард объявил о своем намерении утром отбыть в Лондон, он так и не обмолвился о Потерянном дне и его последствиях. Но вечером, после минутной паузы в разговоре, он вдруг произнес:
— У меня есть предложение для вас обоих. Если, конечно, вы согласитесь меня выслушать до конца.
— Послушаем — поглядим, — ответил я.
— В общем, речь идет вот о чем: мы считаем нужным какое-то время присматривать за деревушкой, чтобы знать, что тут происходит. Мы могли бы внедрить сюда своего человека, который информировал бы нас, но против этого есть возражения. Во-первых, ему бы пришлось начинать с нуля, во‐вторых, для того, чтобы чужаку войти в курс жизни деревни, требуется время; в‐третьих, сомнительно, чтобы на данном этапе нам удалось доказать начальству необходимость посылки сюда опытного работника на полную ставку, а если он тут будет находиться не все время, то опять же сомнительно, сможет ли он собрать нужные данные. Если же, с другой стороны, нам удалось бы найти кого-то надежного и уже знакомого с местной жизнью и людьми, чтобы он сообщал нам о всех событиях, это было бы лучше во всех отношениях.
Я с минуту думал.
— Во всяком случае, на слух — звучит не очень, — ответил я. — Хотя многое зависит от важности прогнозируемых событий. — Я взглянул на Джанет, и она отозвалась с холодком в голосе:
— Звучит это так, будто нам предлагают шпионить за своими друзьями и соседями. Думаю, профессиональный шпионаж вам подойдет больше.
— Здесь, — поддержал я ее, — наш дом.
Бернард кивнул, будто ничего другого и не ждал.
— Вы считаете себя частью этой общины? — спросил он.
— Мы стараемся быть ею, и, кажется, нам это удается.
— Это хорошо, — он снова кивнул, — то есть хорошо в том случае, если вы чувствуете, что у вас есть перед общиной определенные обязательства. Последнее абсолютно необходимо. С такой работой может справиться лишь тот, кто хочет деревне добра и готов активно добиваться этой цели.
— Не вижу связи. Деревня прожила вполне благополучно много столетий без подобного надзора. Я хочу сказать, что ей вполне хватало стараний самих жителей.
— Да, — признал Бернард, — это было верно, но лишь до нынешнего дня. Теперь Мидвич нуждается в защите со стороны, и он ее получит. И мне кажется, шансы сделать эту защиту оптимальной полностью зависят от того, получим ли мы необходимую информацию.
— Какая еще защита? И от кого?
— Пока главным образом от любопытствующих, — ответил Бернард. — Ты же, надо думать, не считаешь случайностью, что мидвичский Потерянный день не был размазан на газетных страницах в тот же самый час, когда он потерялся? Или что набег журналистов всех мастей, которые бы принялись совать носы во все дыры Мидвича сразу после снятия «стены», не состоялся сам по себе?
— Нет, конечно, — отозвался я. — Разумеется, я понимаю, что тут действовала Служба безопасности. Да ты и сам мне об этом говорил, так что я нисколько не удивился. Я ведь не знаю, чем занимаются в Грейндже, но полагаю, что это секрет.
— Но ведь не один Грейндж уснул, — уточнил Бернард, — заснуло все, что было в радиусе мили вокруг.
— Но включая Грейндж! Лаборатория-то, вероятно, была главной целью! Должно быть, штуковина, которая устроила все это, не могла действовать на меньшую дистанцию, или эти люди — кто бы они там ни были — считали необходимым подстраховаться и заблокировать площадь побольше.
— Так считают в деревне? — спросил Бернард.
— Большинство — да, но есть варианты.
— Вот такие вещи меня интересуют. Они все относят на счет Грейнджа, не так ли?
— Конечно. А какая же еще может быть причина? Не Мидвич же?
— Ну, а если я скажу вам, что у меня есть основания считать, что Грейндж не имеет к делу ни малейшего отношения? И что наши очень тщательные расследования полностью это подтверждают?
— Тогда вся эта история оказывается полнейшей чепухой! — запротестовал я.
— Конечно, нет, если не считать несчастный случай видом чепухи.
— Несчастный случай? Ты говоришь о вынужденной посадке?
— Этого я не знаю. — Бернард пожал плечами. — Возможно, что случайность заключается в том, что Грейндж оказался там, где произошла посадка. Но я говорю о другом: почти все жители деревни подверглись странному и неизвестному воздействию. А теперь и вы, и все прочие считаете, что все кончилось и кануло в вечность без следа. Почему?
Мы с Джанет с удивлением уставились на Бернарда.
— Ну, — сказала она, — эта штука ведь возникла и исчезла, так почему бы и нет?
— Что ж, по-вашему, она просто прилетела, отдохнула и улетела, не оставив никаких последствий?
— Не знаю. Никакого видимого воздействия, кроме, разумеется, смертельных исходов, а сами погибшие, к счастью, тоже ничего не ощутили, — ответила Джанет.
— Никакого видимого  воздействия, — повторил он. — В нашем обиходе это слово подразумевает многое. Вы можете, например, получить большую дозу рентгеновского облучения, или жесткого гамма-облучения, или еще какого-нибудь без всякого видимого внешнего эффекта. Не стоит особенно волноваться, но, похоже, это именно такой случай. Если бы упомянутые виды излучений были применены, мы бы это обязательно обнаружили. Но нет. Однако есть нечто неизвестное нам, способное вызвать то, что я для простоты назову искусственным сном. Пока он кажется странным феноменом, необъяснимым и не вызывающим особого беспокойства. Неужели вы полагаете, что поверхностное мнение, будто столь важное событие произошло себе и не стоит ломать над ним голову, оправданно? Не правильнее ли понаблюдать за тем, что происходит, дабы убедиться, так это на самом деле или нет?
Джанет чуть смягчилась:
— Вы хотите, чтобы мы или кто-то другой именно этим и занялись для вас? Чтоб искали и отмечали какие-то последствия облучения?
— Мне нужны надежные источники информации о Мидвиче в целом. Я хочу знать во всех деталях о том, как тут идут дела, для того, чтобы, если возникнет необходимость предпринять какие-то шаги, я знал все обстоятельства и мог бы в нужный момент действовать со знанием дела.
— Это звучит так, будто речь идет о помощи в случае несчастья, — сказала Джанет.
— В некотором роде это так и есть. Мне нужны регулярные отчеты о состоянии здоровья Мидвича, его разума и морали, чтобы я мог по-отцовски приглядывать за ним. Здесь нет ничего похожего на шпионаж. Мне нужны сведения, чтобы действовать в интересах Мидвича, когда это окажется необходимым.
С минуту Джанет смотрела ему прямо в глаза.
— Но все-таки вы чего-то боитесь, Бернард?
— Разве я стал бы делать вам такое предложение, если бы знал чего? — возразил он. — Я просто предпринимаю меры предосторожности. Мы не знаем, что это за штука и как она тикает. Мы не можем установить здесь карантин, не имея доказательств его необходимости. Но мы должны искать такие доказательства. Вы должны, во всяком случае. Итак, что скажете?
— Не знаю, — признался я. — Дай нам подумать денек-другой, и я тебе сообщу.
— Ладно, — согласился он. И мы заговорили о другом.
В течение нескольких последующих дней мы с Джанет не раз возвращались к этой проблеме. В позиции Джанет произошли заметные изменения.
— Что-то он недоговаривает, я просто уверена в этом, — говорила она.
— Но что именно?
Я не знал.
— Но ведь это совсем не то, что следить за каким-то определенным лицом?
Я соглашался.
— Ведь, по существу, это та же работа, которую делают чиновники социальной службы министерства здравоохранения, не так ли?
Довольно близко, думал я.
— Если мы не согласимся, он начнет искать кого-то другого. В нашей деревне я лично не знаю никого подходящего. А если он внедрит сюда чужака, это будет и плохо, и неэффективно, не правда ли?
Я тоже считал, что так оно и будет.
Поэтому, памятуя о стратегическом положении мисс Огл в почтовом отделении, я вместо телефонного звонка написал Бернарду, сообщив, что мы считаем дорогу к сотрудничеству открытой, если нас удовлетворят результаты обсуждения некоторых деталей. В ответе Бернарда предлагалось встретиться во время нашего очередного визита в Лондон. Письмо никак не свидетельствовало о спешке, оно просто выражало желание, чтобы мы держали ухо востро.
Так мы и сделали. Но материала для ушей и глаз было маловато. Через полмесяца после Потерянного дня на глади мидвичского покоя остались лишь крошечные морщинки.
Ничтожное меньшинство, считавшее, что Безопасность украла у них общенациональную славу и фотографии в газетах, успокоилось. Остальные же только радовались, что вмешательство в их образ жизни извне оказалось не слишком заметным. Чаще всего общественное мнение связывало вторжение с наличием Грейнджа и его обитателей. Они полагали, что Потерянный день так или иначе увязан с лабораторией, что, если бы не ее таинственная деятельность, с Мидвичем такого вообще не произошло бы. Другие же расценивали влияние Грейнджа как нечто благословенное.
Мистер Артур Гримм, кавалер О.Б.И., директор лаборатории, арендовал один из коттеджей, принадлежавших Зиллейби, и последний, встретив как-то директора, выразил мнение большинства, что деревня очень многим обязана ученым.
— Если бы не ваше присутствие и вытекающее из этого отношение Безопасности, — сказал Зиллейби, — мы, безусловно, претерпели бы большие неудобства от прессы, чем от самого Потерянного дня. В нашу личную жизнь вмешались бы, а наша деликатность подверглась бы давлению со стороны трех современных фурий — жуткого союза печатного слова, слова, записанного на пленку, и киношников. Итак, несмотря на испытанные вами неудобства, которые я полагаю весьма значительными, вы можете принять нашу благодарность за то, что стиль жизни Мидвича не только уцелел, но и почти не пострадал.
Мисс Полли Растон — почти единственная «чужестранка», ставшая участницей этих событий, завершив свой отдых у дяди с теткой, вернулась домой в Лондон. Алан Хьюэс, к своему неудовольствию, узнал, что он не только получил неожиданный перевод в Северную Шотландию, но и будет уволен со службы несколькими неделями позже, чем рассчитывал. Поэтому большую часть времени он был занят перепиской со своей полковой канцелярией, а остальные дни, по-видимому, посвящал обмену письмами с мисс Зиллейби.
Миссис Гарриман — супруга пекаря — изобрела целую серию неубедительных версий касательно факта пребывания тела Герберта Флэгга в ее палисаднике, после чего перешла в атаку и взвалила на мужа тяжкий груз как имевших место, так и воображаемых грехов. Почти все шло как обычно.
Таким образом, спустя три недели происшедшее стало достоянием истории. Даже новые могильные памятники на кладбище над телами усопших в результате известного события казались возникшими там в силу естественного хода вещей. Новоявленная вдова миссис Кранкхарт чувствовала себя превосходно и не давала повода считать, что новое положение тяготит или угнетает ее.
Сейчас я столкнулся с определенным техническим затруднением, поскольку, как я уже говорил, это рассказ не обо мне, а об истории Мидвича. Если бы я излагал информацию в том порядке, как она до меня доходила, мне пришлось бы скакать взад и вперед по ходу событий, в результате чего получилась бы недоступная для понимания каша из отдельных отрывочных эпизодов, где следствия предшествуют причинам. Поэтому мне придется переаранжировать свой рассказ, невзирая на время получения тех или иных сведений, и изложить все в хронологическом порядке. Если такой подход натолкнет кого-то на мысль о сверхъестественной проницательности рассказчика, читатель должен помнить, что все изложенное есть продукт умозаключений, сделанных задним числом.
Так, например, вовсе не сразу, а путем позднейшего анализа событий было установлено, что вскоре после возвращения деревушки к якобы нормальной жизни на фоне общего спокойствия возникли некие водовороты локального направления. Какие-то очаги тревоги, пока еще изолированные и никем не признанные. Это произошло где-то в ноябре, может быть, в начале декабря, хотя возможно, что в некоторых семьях и раньше. Появление этих очагов приблизительно совпадает со временем, когда мисс Феррилин Зиллейби в своей почти ежедневной переписке с Аланом Хьюэсом отметила, что ее казавшиеся необоснованными подозрения внезапно подтвердились.
В письме, не отличавшемся логичностью, она объясняла или, вернее сказать, намекала, что никак не поймет, как это может быть, и, согласно тому, что ей известно, этого просто не могло произойти, потому что как ни странно, но, по всей видимости, она каким-то таинственным способом забеременела, хотя слово «по-видимому» тут неуместно, так как сомнений никаких нет. Поэтому не может ли Алан получить отпуск на уик-энд, так как ей кажется, такое развитие событий требует быть оговоренным.

Глава 7
Начало событий

Фактически, как показало дальнейшее расследование, Алан был не первым, кто выслушал исповедь Феррилин. Ее беспокойство и удивление уже имели некоторую давность, и за два-три дня до того, как написать письмо, она решила, что настало время обсудить это дело в семье: во‐первых, Феррилин нуждалась в совете и объяснении, которого она не смогла найти ни в одной из прочитанных ею книг, а во‐вторых, это показалось ей более достойным, чем молчать до тех пор, пока кто-нибудь не заподозрит правду.
Анжела, решила она, лучше всех подойдет для того, чтобы поделиться…
Мамочка, конечно, тоже, но с ней можно и попозже, когда все утрясется, — события выглядели как раз такими, вокруг которых мамочка могла развить бешеную деятельность.
Решение было, однако, легче принять, чем выполнить. Утром в среду план Феррилин окончательно оформился: днем, выбрав спокойный часок, она тихонько отведет Анжелу в сторону и объяснит ей ситуацию…
К сожалению, в среду, по-видимому, члены семьи были так заняты, что спокойного часа не нашлось. Утро четверга по каким-то причинам тоже оказалось неудобным, а днем у Анжелы было собрание в Женском обществе, из-за которого она вечером выглядела усталой. В пятницу днем выпал было подходящий момент, но и он оказался не очень удобным для разговора, так как папочка водил по саду гостя, приехавшего к завтраку, и нужно было подготовиться к приему. Вот так, одно за другим, — и утром в субботу Феррилин встала с постели, так и не поделившись ни с кем своим секретом.
«Обязательно надо поговорить с Анжелой сегодня, даже если время покажется и не совсем подходящим. А то так может продолжаться неделями», — сказала она твердо, завершая свой утренний туалет.
Гордон Зиллейби уже заканчивал завтрак, когда она вошла в столовую.
Он рассеянно принял ее утренний поцелуй и тут же удалился по своему обычному маршруту — быстрый обход сада, потом — кабинет, где шла работа над очередным «Трудом».
Феррилин съела корнфлекс, выпила кофе и принялась за яичницу с беконом. С трудом проглотив несколько маленьких кусочков, она отодвинула тарелку так резко, что вывела Анжелу из состояния глубокой задумчивости.
— В чем дело? — спросила Анжела со своего конца стола. — Яйца несвежие?
— О, с яйцами полный порядок, — ответила Феррилин. — Но сегодня они у меня как-то не идут.
Анжелу эти соображения, по-видимому, не заинтересовали, хотя Феррилин надеялась, что она спросит, почему. Внутренний голос подсказывал Феррилин: «А почему бы не сейчас? В конце концов, не все ли равно когда , не правда ли?» Она набрала в легкие побольше воздуха. Стараясь смягчить новость, произнесла:
— Знаешь, Анжела, меня сегодня утром стошнило.
— Вот как? — отозвалась мачеха и замолкла, потянувшись к масленке.
Продолжая готовить бутерброд с мармеладом, она добавила:
— Меня тоже. Ужасно, правда?
Теперь, раз дорога была проложена, Феррилин решила идти по ней до конца. Она продолжала, сжигая за собой мосты:
— Мне кажется, это не простая тошнота. У меня такая тошнота, которая бывает у женщин, когда они беременны, понимаешь ли, — добавила она.
Анжела бросила на нее долгий взгляд, осмотрела ее с задумчивым интересом и медленно кивнула.
— Понимаю, — сказала она, очень тщательно намазывая масло на хлеб и накладывая сверху мармелад. Затем снова глянула на Феррилин.
— У меня то же самое, — сказала она.
У Феррилин приоткрылся рот, а глаза полезли на лоб. К собственному удивлению и стыду, она почувствовала себя шокированной. Но… собственно, почему бы и нет… Анжела только на шестнадцать лет старше ее самой… так что все естественно… только… ну, как-то очень уж внезапно… в конце концов, папочка по первому браку уже трижды дед… и казалось бы… Анжела такая милочка и так нравится Феррилин… она ей ведь как старшая сестра, что ли… надо как-то привыкать к ситуации…
Феррилин все еще глядела на Анжелу, будучи не в состоянии придумать, о чем надо говорить дальше, так как события развивались в совершенно неожиданном направлении.
Анжела же Феррилин не видела. Она смотрела поверх ее головы куда-то за окно, разглядывая нечто гораздо более далекое, чем голые качающиеся ветви каштана. Ее темные глаза блестели, можно сказать, сияли. Сияние все усиливалось и вдруг превратилось в две капли, засверкавшие на ресницах.
Капли набухли, перелились через край и побежали по щекам.
Феррилин оцепенела. Еще ни разу ей не приходилось видеть Анжелу плачущей. Не тот тип Анжела, чтобы…
Анжела наклонилась и спрятала лицо в ладонях. Феррилин вскочила, будто с нее сняли заклятье. Она подбежала к Анжеле, обняла ее и почувствовала, что та вся дрожит. Она прижала Анжелу к груди, гладила ее волосы и говорила тихие успокаивающие слова.
Во время последовавшей паузы Феррилин никак не могла освободиться от ощущения, что произошло нечто вроде сбоя в распределении ролей. Не то чтобы они полностью поменялись ролями, ибо у нее не было ни малейшего намерения рыдать на груди Анжелы, но все происходило как будто во сне.
Вскоре, однако, Анжела перестала вздрагивать. Дыхание стало спокойным, и наконец она принялась за поиски носового платка.
— Фу, — сказала она. — Извини, я такая дура, но, понимаешь, я очень счастлива!
— О! — отозвалась Феррилин в полной растерянности.
Анжела высморкалась и вытерла глаза.
— Пойми, — сказала она, — я даже не смела в это поверить. А вот сказала другому человеку — и все приобрело черты реальности. Мне ведь всегда хотелось иметь ребенка, но ничего не получалось ни сначала, ни потом, и я стала думать… ну, в общем, решила, что надо об этом забыть навсегда и постараться примириться с мыслью… А теперь, когда это случилось, я… — и она снова заплакала — тихо и умиротворенно.
Через несколько минут она собралась с силами, в последний раз прижала к глазам скомканный платок и решительно убрала его.
— Ну, — сказала она, — с этим покончено. Вот уж не думала, что мне понадобится хорошенько выплакаться, а ведь помогло, и еще как! — Она взглянула на Феррилин. — Какая же я все-таки эгоистка, ты уж извини меня, дорогая.
— Ох, это не важно. Я так рада за тебя, — сказала Феррилин, как ей казалось, от полноты души, ибо, в конце концов, кто-то должен сохранять спокойствие. После небольшой паузы она продолжала: — Что касается меня, то плакать меня не тянет, но я немного испугана…
Это слово пробудило внимание Анжелы и отвлекло ее от мыслей о себе.
От Феррилин она никак не ожидала подобной реакции. Она внимательно посмотрела на падчерицу так, будто вся сложность положения только теперь дошла до нее.
— Испугана, дорогая? — повторила она. — Ну, я думаю, что для этого никаких оснований нет. Разумеется, то, что произошло, не совсем соответствует прежним нравам, но… не станем же мы разыгрывать из себя пуритан. Первым делом надо убедиться, что ты не ошиблась.
— Я не ошиблась, — мрачно ответила Феррилин. — Но ничего не понимаю. С тобой все иначе — ты замужем, и все такое…
Анжела пропустила это мимо ушей. Она продолжала:
— А затем надо известить Алана…
— Да, я тоже так думаю, — ответила Феррилин без большого энтузиазма.
— Разумеется. И не нужно ничего бояться. Алан тебя не бросит. Он же обожает тебя!
— Ты в этом уверена, Анжела? — В голосе Феррилин звучало сомнение.
— Ну, конечно же, дорогая. Стоит только взглянуть на него. Конечно, все это несколько нетрадиционно, но я не удивлюсь, если он придет в восторг. Да. Так и будет, безусловно… Ох! Феррилин, что с тобой?! — Она замолкла, увидев выражение лица Феррилин.
— Но… Но ты не понимаешь, Анжела! Это не от Алана!
Выражение симпатии исчезло с лица Анжелы, оно стало ледяным. Медленно она стала подниматься со стула.
— Нет! — вскрикнула в отчаянии Феррилин. — Ты не поняла, Анжела! Это не так! Вообще никого не было!  Вот почему я так боюсь!..

В течение двух последовавших недель три молодые обитательницы Мидвича попросили мистера Либоди о конфиденциальной встрече. В свое время он крестил этих девушек и хорошо знал их родителей. Это были хорошие, сметливые и вовсе не невежественные девушки. И каждая из них сказала ему: «Никого не было, викарий. Вот почему я боюсь…»
Когда Гарриман — пекарь — случайно узнал, что его жена побывала у доктора, он вспомнил, что тело Герберта Флэгга было найдено в палисадничке его дома, и избил свою жену, хотя она и отрицала со слезами, что Герберт Флэгг входил в ее дом и что она имела предосудительные отношения с ним или с какими-то другими мужчинами.
Молодой Том Дорри вернулся домой в отпуск со своего корабля после восемнадцатимесячного отсутствия. Когда он узнал о состоянии своей жены, то собрал вещи и вернулся в коттедж матери. Но та велела ему возвратиться к жене и поддержать ее, так как она до смерти испугана. А когда это не подействовало, мать объявила ему, что она сама — почтенная вдова уже много лет — не то что испугана, но даже ради спасения собственной жизни не может объяснить, как это с ней самой произошло. Ничего не понимающий Том побежал к жене и нашел ее в кухне на полу, а возле нее пустую бутылочку аспирина.
Том опрометью кинулся за доктором.
Еще одна далеко не юная женщина внезапно купила велосипед и с безумной скоростью носилась теперь на дальние дистанции, проявляя в этом невероятное упорство.
Две молодые женщины потеряли сознание в горячих ваннах.
Трое по странной случайности споткнулись и упали с лестницы.
У нескольких появились непонятные желудочные расстройства.
Даже мисс Огл из почтового отделения была замечена поедающей странное блюдо — паштет из копченой сельди, положенный на хлеб слоем в полтора дюйма, плюс полфунта маринованных корнишонов.
Кульминация наступила, когда растущая тревога заставила доктора Уиллерса вступить в переговоры с мистером Либоди. Переговоры состоялись в доме викария. Подтверждением своевременности этих действий было то, что их разговор прервал гонец, срочно посланный за доктором.
Но обошлось лучше, чем могло бы. К счастью, надпись «яд» на бутылочке с дезинсекталем, сделанная в соответствии с законом, в буквальном смысле не означала того, что искала для себя Рози Платч. Это обстоятельство нисколько не уменьшало серьезности намерений последней. Когда доктор Уиллерс закончил свою работу, он весь дрожал от бессильного гнева. Ведь бедной Рози Платч было всего семнадцать лет.

Глава 8
Совещание

Спокойствие духа, которое с таким удовольствием восстанавливал Гордон Зиллейби на второй день после свадьбы Алана и Феррилин, было нарушено приходом доктора Уиллерса. Доктор, все еще потрясенный почти состоявшейся трагедией Рози Платч, был очень взволнован, и это обстоятельство долго мешало Зиллейби понять цель его визита.
Постепенно, однако, кое-что прояснилось, и он понял, что доктор и викарий решили просить его о помощи, и, что еще важнее, о помощи его жены в каком-то неясном деле, и что несчастье с Рози Платч заставило доктора Уиллерса приступить к осуществлению своей миссии раньше, чем предполагалось.
— До сих пор нам везло, — говорил Уиллерс, — но это уже вторая попытка самоубийства за неделю. В любой момент могут произойти другие, и, возможно, более успешные. Нам нужно внести ясность и ослабить нынешнюю напряженность. Оттягивать дальше нельзя.
— Что касается меня, то я бы предпочел ясность. В чем, собственно, дело? — спросил Зиллейби.
Уиллерс посмотрел на него с удивлением, потом долго тер лоб.
— Извините, — сказал он. — Я за эти дни совсем замотался. Забыл, что вы можете и не знать. Речь идет об этих необъяснимых беременностях.
— Необъяснимых? — поднял брови Зиллейби.
Уиллерс постарался как можно яснее изложить, почему они необъяснимы.
— Вся история настолько загадочна, что и мне, и викарию пришлось обратиться к гипотезе, будто они связаны с другим загадочным явлением, которое тут произошло, — с Потерянным днем.
Несколько секунд Зиллейби внимательно изучал лицо доктора. В чем он мог не сомневаться, так это в неподдельности беспокойства последнего.
— По-моему, весьма странная гипотеза, — произнес он осторожно.
— А ситуация еще более странная, — ответил Уиллерс. — Однако с этим можно подождать. А вот кто не может ждать, так это множество женщин, находящихся на грани истерии. Некоторые из них — мои пациентки, другие станут ими в ближайшее время, и если нам не удастся немедленно устранить состояние напряженности… — Он не закончил фразу и покачал головой.
— Множество женщин? — повторил Зиллейби. — Звучит немного туманно. Сколько?
— Точно сказать не могу, — признался Уиллерс.
— Ну, а примерно? Надо же знать, с чем мы имеем дело.
— Я бы сказал… от 65 до 70.
— ЧТО?! — Зиллейби ошеломленно уставился на врача.
— Я же сказал, что это чертовски сложная проблема.
— Но если вы не уверены, то откуда цифра 65?
— Потому что — готов согласиться, моя оценка очень грубая — она основана на числе проживающих в деревне женщин детородного возраста.
Позже вечером, когда Анжела Зиллейби, усталая и угнетенная, ушла спать, Уиллерс сказал:
— Очень сожалею, Зиллейби, что доставил вам столько неприятностей, но она все равно скоро узнала бы об этом. Надеюсь, что другие примут подобное известие хоть вполовину столь мужественно, как приняла его ваша жена.
Зиллейби скромно потупился.
— Она молодчина, не правда ли? Интересно, как такой удар перенесли бы мы с вами?
— Чертовски тяжело, — согласился Уиллерс. — Пока большинство замужних женщин сохраняют спокойствие, но теперь, чтобы избавить незамужних от нервного потрясения, нам придется огорчить состоящих в браке. Впрочем, насколько я понимаю, другого выхода у нас нет.
— Есть еще одна вещь, которая меня беспокоила весь вечер: как много мы должны им открыть? — продолжил Зиллейби. — Следует ли нам оставить кое-что в тайне и предоставить им самим делать выводы, или лучше поступить иначе?
— Да, черт побери, но ведь это и в самом деле тайна, даже для нас с вами, не так ли? — указал доктор.
— Вопрос как — и в самом деле покрыт мраком неизвестности, — признал Зиллейби. — Но я полагаю, что не может быть ничего таинственного в том, что именно произошло. Вы наверняка уже сделали какие-то выводы, но умышленно уходите от ответа.
— Начните вы, — предложил Уиллерс. — Ваши рассуждения могут привести к другим выводам, во всяком случае, я надеюсь на это.
Зиллейби покачал головой.
— Выводы, — начал он и вдруг замолчал, глядя на фотографию дочери. — Господи! — воскликнул он. — Феррилин тоже… — Он медленно повернулся к доктору. — Полагаю, что вы ответите просто «не знаю».
Уиллерс медлил с ответом.
— Я не уверен, — сказал он наконец.
Зиллейби отбросил назад снежно-белую шевелюру и снова опустился в кресло. Почти минуту он молча изучал узор ковра. Потом очнулся и с нарочитым спокойствием начал:
— Есть три, нет — четыре возможности, которые, так сказать, очевидны и которые приходят на ум в качестве наиболее вероятного. Я думаю, что вы тоже упомянули бы их, если бы имели хоть какие-нибудь доказательные объяснения. Замечу, что против этих версий тоже могут быть выдвинуты возражения, но к этому я вернусь потом.
— Согласен, — откликнулся доктор.
Зиллейби кивнул.
— Как известно, у некоторых, особенно у низших, форм можно вызвать партеногенез, не правда ли?
— Да, но, насколько я понимаю, это не касается высших форм, и уж, во всяком случае, не млекопитающих.
— Совершенно верно. Тогда есть еще искусственное осеменение.
— Есть, — согласился доктор.
— Но вам это представляется маловероятным?
— Точно так.
— Мне тоже. И тогда, — мрачно продолжил Зиллейби, — остается лишь возможность имплантации, которая может дать то, что кто-то, кажется, Хаксли, назвал ксеногенезом, то есть появлением формы, которая будет совершенно лишена сходства с приемными родителями. Впрочем, их вряд ли можно назвать родителями в точном смысле этого слова.
Доктор Уиллерс нахмурился.
— Надеюсь, им такое в голову не придет, — сказал он.
Зиллейби покачал головой.
— Это надежда, которую вам, дружище, лучше оставить. Может, сразу оно и не придет в голову, но такая вещь неизбежно, хоть это и сильное слово, станет ясной для всякого интеллигентного человека. Потому что, видите ли, мы согласились, что партеногенез как объяснение не годится, ибо ведь не существует ни единого задокументированного случая, не так ли?
Доктор утвердительно наклонил голову.
— Потом, им вскоре станет ясно, как ясно мне сейчас, да и вам тоже, что и изнасилование, и искусственное осеменение также следует исключить, хотя бы из соображений математической статистики. И это, на мой взгляд, относилось бы и к партеногенезу, если бы он был возможен. По закону больших чисел просто нельзя представить, чтобы в достаточно большой группе женщин, взятых на выбор, больше 25 процентов находились бы одновременно в одной и той же  стадии беременности.
— Ну… — начал доктор с сомнением.
— Хорошо, давайте согласимся на 33,3 процента, хотя это и чрезмерно высокая доля. Но в этом случае, если ваша оценка верна или почти верна, нынешняя ситуация статистически просто невероятна. Следовательно, хотим мы того или не хотим, мы снова оказываемся отброшенными к четвертой и последней возможности — имплантация уже осемененной яйцеклетки должна была произойти именно в наш Потерянный день.
Уиллерс выглядел несчастным, но еще сопротивлялся.
— Я бы поставил под вопрос слово «последняя» — ведь могут быть и другие возможности, которые нам просто не пришли в голову.
Зиллейби ответил слегка раздраженно:
— А вы можете предложить какую-нибудь форму зачатия, которая преодолела бы наш статистический барьер? Нет? Отлично. Отсюда следует, что это не было зачатие . Значит, инкубация.
Доктор вздохнул.
— Хорошо. Согласен, — сказал он. — Что касается меня, то мне не так уж интересен вопрос, как это было сделано. Я беспокоюсь в первую очередь о здоровье моих пациенток.
— Да, вам не позавидуешь, — перебил его Зиллейби. — Если все женщины находятся в одной и той же стадии беременности, то и роды, исключая несчастные случаи, должны состояться примерно в одно и то же время. Все — где-то в конце июня или в первой неделе июля, если дело пойдет нормально.
— В настоящее время, — продолжал доктор твердо, — моя главная задача — успокоить их тревогу, а не увеличивать ее. И поэтому нам следует постараться задержать распространение идеи насчет имплантации так долго, как это только будет возможно. Эта штука — динамит! Ради них прошу вас аргументированно опровергать любое суждение в этом духе, если вы с ним столкнетесь.
— Да, — сказал Зиллейби, обдумав слова доктора. — Да, я согласен с вами. Тут, как мне кажется, мы столкнулись с делом, которое требует введения цензуры. — Он нахмурился. — Очень трудно представить себе, как это воспримут сами женщины. Все, что я могу сказать, так это то, что, будь я призван даже при благоприятных условиях воспроизвести на свет жизнь, такая перспектива меня страшно напугала бы, а если б меня к тому же предупредили, что это может быть какая-то чуждая форма жизни, то я, скорее всего, сошел бы с ума. Большинство женщин, конечно, выдержит, в умственном отношении они крепче нас, а потому аргументированное отрицание такой возможности будет, пожалуй, наилучшим решением.
Он помолчал, обдумывая, что предстояло сделать.
— А теперь нам следует наметить линию поведения моей жены. Тут ведь многое надо предусмотреть. Один из самых сложных вопросов — вопрос о гласности, вернее, об ее ограничении.
— Боже мой! Конечно же… — воскликнул Уиллерс. — Если только пресса пронюхает…
— Верно. Упаси нас Господь от этого. Начнут печатать ежедневные сводки, которые будут громоздиться друг на друга в течение оставшихся шести месяцев. И уж они-то  не пропустят версии о ксеногенезе! Пожалуй, еще затеют тотализатор по прогнозированию результатов родов. Хорошо, что военной разведке удалось удержать газеты от сообщений о Потерянном дне, придется обратиться к ним еще раз и попросить помощи. А теперь подумаем, что делать Анжеле…

Глава 9
Совершенно секретно

Агитация за присутствие на специальном и чрезвычайном собрании, имеющем жизненное значение для каждой женщины Мидвича, велась интенсивно.
Нас самих посетил Гордон Зиллейби и внушил нам весьма драматическое чувство тревоги с помощью обильного словоизвержения, суть которого так и осталась туманной.
Когда люди убедились, что речь идет вовсе не о лекциях по гражданской обороне или о каких-то других, столь же опостылевших мероприятиях, возникло крайнее любопытство к тому, что могло объединить доктора, викария, их жен, окружную медсестру и чету Зиллейби — команду, посещающую каждую семью в Мидвиче и персонально приглашающую на собрание каждую женщину деревеньки. Сама уклончивость визитеров, их заверения, что никому платить не придется, сбора пожертвований не будет, а наоборот, все получат бесплатный чай, привели к тому, что любопытство победило природную подозрительность и пустых мест в зале почти не оказалось.
Оба главных инициатора сидели на сцене за столом, по обеим сторонам от Анжелы Зиллейби, казавшейся бледной и изможденной. Доктор нервно курил, глубоко затягиваясь. Викарий казался погруженным в думы, из которых он время от времени всплывал на поверхность и что-то говорил миссис Зиллейби, рассеянно внимавшей его словам. Они прождали лишних десять минут, чтобы подошли опоздавшие, после чего доктор попросил закрыть двери и начал собрание кратким, лишенным всякой конкретики выступлением о важности данного мероприятия. Викарий поддержал его. Закончил он так:
— Я убедительно прошу каждую из вас внимательно прислушаться к тому, что вам расскажет миссис Зиллейби. Мы глубоко признательны ей за согласие изложить перед вами эту проблему. И хочу, чтоб вы знали: мы с доктором Уиллерсом наперед одобряем все, что она скажет. Уверяю вас, только потому, что мы не сомневаемся в лучшем и более глубоком взаимопонимании, которое установится в случае, если одна женщина изложит дело другим, мы рискнули возложить на нее это тяжелое бремя.
Теперь мистер Уиллерс и я покинем зал собрания, но останемся неподалеку. Когда миссис Зиллейби закончит, мы, если таково будет ваше желание, вернемся и постараемся ответить на вопросы. А теперь прошу вас внимательно выслушать миссис Зиллейби.
Жестом викарий предложил доктору идти первым, и оба вышли через дверь в боковой части сцены. Дверь закрылась за ними, но не совсем плотно.
Анжела Зиллейби отпила глоток из стоявшего перед ней стакана с водой.
Бросила взгляд на свои руки, лежащие на листочках с записями. Потом подняла глаза, ожидая, чтобы разговоры стихли. Затем обвела долгим взглядом собрание, как будто хотела запомнить каждое лицо.
— Во-первых, — произнесла она, — я должна вас предупредить. То, что я скажу, мне будет трудно выговорить, вам будет трудно в это поверить, а некоторым, возможно, станет даже больно, когда они поймут, в чем дело. — Она остановилась, опустила глаза, потом вновь посмотрела в зал. — Я, — произнесла она, — жду ребенка. Я очень, очень рада этому и счастлива. Для женщины естественно желать ребенка и быть счастливой, ожидая его появления. Неестественно и недостойно бояться материнства. К сожалению, сейчас в Мидвиче есть много женщин, которые чувствуют себя иначе. Некоторые из них ощущают себя несчастными, опозоренными и испуганными. Именно ради них мы и организовали это собрание. Надо помочь тем, кто несчастен, надо уверить их в том, что их мысли и чувства ошибочны. — Она снова обвела взором собрание. Тут и там слышалось затрудненное дыхание. — Произошло нечто странное, очень странное. И случилось это не с одной или двумя из нас, а почти со всеми нами, почти со всеми женщинами Мидвича, способными к деторождению.
Присутствующие сидели молча и неподвижно, глаза всех были устремлены на Анжелу, которая продолжала развертывать перед ними всю поразительность ситуации. Она еще не кончила, как услышала какой-то шум и движение в правой стороне зала. Взглянув туда, она увидела в центре очага беспокойства мисс Латтерли и ее неразлучную подругу мисс Лэмб.
Анжела остановилась на полуслове и подождала. Она слышала негодующий голос мисс Латтерли, хотя и не разбирала слов.
— Мисс Латтерли, — сказала Анжела отчетливо, — правильно ли я поняла, что предмет нашего собрания лично вас не касается?
Мисс Латтерли встала и голосом, дрожащим от негодования, произнесла:
— Разумеется, вы правы, миссис Зиллейби. За всю свою жизнь…
— Тогда, поскольку эта тема имеет огромное значение для многих присутствующих, я надеюсь, вы удержитесь от дальнейшего вмешательства… А может быть, даже предпочтете покинуть нас?
Мисс Латтерли не собиралась отступать и без страха глядела в лицо Анжелы.
— Это… — начала она и вдруг изменила свое намеренье. — Прекрасно, миссис Зиллейби, — сказала она, — свой протест против клеветы, которую вы возвели на нашу общину, я заявлю позже.
Она с достоинством повернулась и смолкла, видимо, ожидая, чтобы мисс Лэмб встала и присоединилась к ее исходу из зала. Но мисс Лэмб даже не шелохнулась. Мисс Латтерли нетерпеливо взглянула на нее и нахмурилась.
Мисс Лэмб продолжала сидеть. Мисс Латтерли открыла рот, чтобы что-то сказать, но нечто в выражении мисс Лэмб остановило ее. Мисс Лэмб избегала ее взгляда. Она смотрела прямо перед собой, в то время как волна краски медленно заливала ее лицо, пока оно не запылало огнем.
Странный тихий звук сорвался с уст мисс Латтерли. Она протянула руку и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Не в силах выговорить ни слова, она смотрела на свою подругу. За несколько секунд мисс Латтерли похудела и сделалась на много лет старше. С усилием она овладела собой.
Гордо подняла голову и огляделась кругом ничего не видящими глазами.
Затем, стараясь держаться прямо, но слегка пошатываясь, она добралась до прохода и в полном одиночестве пошла к выходу.
Анжела ждала. Она ожидала ропота осуждения, но его не последовало.
Собрание выглядело ошеломленным. Потом все лица с надеждой обратились — к ней. При гробовом молчании она начала с того места, на котором ее прервали, стараясь деловым тоном снизить эмоциональное напряжение аудитории, в которое мисс Латтерли внесла свою лепту. Жестким усилием воли Анжела заставила себя довести речь до конца и, обессилев, умолкла.
Ожидавшийся шум голосов возник немедленно. Анжела сделала глоток из стакана и покатала между влажными ладонями скомканный носовой платок, одновременно продолжая следить за аудиторией.
Она видела мисс Лэмб, нагнувшуюся вперед и прижимавшую платок к глазам, в то время как добрая миссис Брант, сидевшая рядом, пыталась ее успокоить. Мисс Лэмб была далеко не единственной, кто нашел облегчение в слезах. Над опущенными головами в зале разносился становившийся все громче гул голосов, изумленных, гневных и жалобных. Некоторые женщины были близки к истерическому припадку, но ничего напоминающего взрыв, которого опасалась Анжела, не было. В какой-то степени, думала она, обращение к разуму смягчило действие шока.
С чувством облегчения и с растущей верой в собственные силы она несколько минут наблюдала за ними. Когда же решила, что первая часть выступления достаточно прочно запечатлелась в их сознании, Анжела постучала по столу. Ропот голосов стих, еще звучали всхлипывания, но выжидающие лица уже повернулись к ней. Она набрала в грудь побольше воздуха и снова заговорила.
— Никто, — сказала она, — никто, кроме ребенка или человека с детским умом, не может ждать от жизни справедливости. Она не такова, и для одних она будет тяжелее, чем для других. И, тем не менее, справедлива она или несправедлива, хотим мы этого или не хотим, но все мы — замужние и незамужние — находимся в одной лодке. Нет никаких оснований для того, чтобы одни из нас смотрели на других свысока. Все мы оказались в нелегкой ситуации, и, если какая-нибудь замужняя женщина соблазнится счесть себя достойней незамужней соседки, ей следует подумать, каким способом, если потребуется, она докажет, что ребенок от ее мужа.
Это произошло со всеми, и это должно объединить нас ради нашего же блага. Никто из нас не несет бремя греха, а потому между нами не должно быть и различий, за исключением…  — Тут она сделала паузу. — За исключением того, что те женщины, что лишены поддержки любящих мужей, которые помогут им выстоять, требуют к себе максимума нашей симпатии и заботы.
Она продолжала развивать эту мысль до тех пор, пока не решила, что цель достигнута. Тогда обратилась к другому аспекту проблемы.
— Это, — сказала она с нажимом, — наша проблема. И нет у нас сейчас дела более важного и интимного. Я уверена, и, думаю, вы согласитесь со мной, что так оно и должно остаться. С этим мы должны разобраться сами, без посторонней помощи.
Вы знаете, как жадно накидываются дешевые газетенки на все, что имеет отношение к деторождению, особенно в случаях, когда в нем есть что-то необычное. Они делают из этого пошлое зрелище, будто люди, связанные с этим, — ярмарочные уроды. Жизнь семьи перестает быть частным делом.
Мы все читали, например, о случае рождения нескольких близнецов, подхваченном прессой, к которой затем присоединились и медики, подкрепленные авторитетом государственных учреждений, а в результате — родители практически лишились своих детей сразу же после их рождения. Я ни за что не хочу потерять своего ребенка таким образом и думаю и надеюсь, что вы смотрите на это дело так же. Поэтому, если мы не хотим, во‐первых, иметь множество неприятностей — а я предупреждаю вас, что если все происходящее станет широко известным, то нас станут обсуждать в каждом клубе и каждом кабаке с добавлением грязных инсинуаций, — и, во‐вторых, если мы не хотим «выставиться» и в итоге наверняка лишиться своих детей, которых под тем или иным предлогом заберут доктора и ученые, то мы — каждая из нас — должны решиться не только не говорить, но даже не намекать за пределами Мидвича на теперешнее положение. В наших силах сделать так, чтобы это стало внутренним делом Мидвича, чтобы им занимались не какие-нибудь газетные писаки или министерства, а только сами жители Мидвича.
Если люди из Трайна или откуда-нибудь еще начнут любопытствовать, если тут появятся чужаки, задающие нескромные вопросы, мы ради наших собственных детей и ради самих себя не станем им ничего отвечать. Но просто молчать и уклоняться, будто мы что-то скрываем, мало. Мы должны показать им, что в Мидвиче вообще ничего странного не происходит. Если мы объединимся и убедим наших мужей, что они тоже должны действовать в наших интересах, то никакого нездорового вынюхивания не будет, и нас оставят в покое, как это и должно быть в цивилизованном обществе. Это не их дело, это наше  дело. Нет никого на всем свете, кто имел бы большее право или долг защитить наших детей от эксплуатации, чем мы — те, кто станет их матерями.
Анжела внимательно следила за залом, почти за каждым лицом и его выражением в отдельности, точно так же, как это было в начале ее речи.
Затем она сказала:
— А теперь я приглашу к нам викария и доктора Уиллерса. Если разрешите, я отлучусь на несколько минут, а потом снова вернусь. Я знаю, у вас есть множество вопросов, которые ждут ответа.
И Анжела ускользнула в маленькую комнату за сценой.
— Великолепно, миссис Зиллейби. Просто великолепно! — сказал мистер Либоди.
Доктор Уиллерс взял ее руку и пожал.
— Мне кажется, вы свое дело сделали, дорогая, — произнес он, уже выходя с викарием на сцену.
Зиллейби подвел ее к креслу. Она села, прикрыла глаза и откинулась на спинку. Лицо было бледное, выглядела она опустошенной.
— Лучше бы пойти домой, — сказал он ей.
Анжела покачала головой.
— Нет. Через несколько минут все пройдет. Мне надо вернуться.
— Они справятся сами. Ты свою роль сыграла, и сыграла прекрасно.
— Понимаешь, я ведь знаю, как они себя чувствуют. Это исключительно важно, Гордон. Мы должны дать им полную возможность спрашивать и говорить сколько угодно. Им нужно к тому времени, как они начнут расходиться по домам, преодолеть полученный удар. Что им необходимо, так это чувство взаимной поддержки. Я это знаю, мне нужно то же самое.
Она положила руку на лоб, потом откинула волосы назад.
— Ты знаешь, Гордон, это ведь неправда — то, что я только что говорила.
— Что именно, родная? Ты ведь говорила о многом.
— Да о том, что рада и счастлива. Два дня назад это было чистой правдой, а сейчас я боюсь. Я боюсь, Гордон.
Его рука, обнимавшая ее плечи, напряглась. Вздохнув, она склонила голову и прижалась к его плечу.
— Дорогая, дорогая, — говорил он тихо, поглаживая ее волосы. — Все обойдется. Мы будем заботиться о тебе.
— Не знать! — воскликнула она. — Вернее, знать, что нечто развивается в тебе, и гадать — что и как . Это ведь так унизительно, Гордон! Чувствуешь себя каким-то животным.
Он поцеловал ее в щеку и продолжал гладить волосы.
— Не надо волноваться. Я готов биться об заклад, что, когда он или она появится на свет, ты только взглянешь и тут же скажешь: «Господи, нос совсем как у Зиллейби!» А если нет, что ж, мы встретим это вдвоем, плечом к плечу. Ты не одинока, родная, ты никогда не должна думать, что ты одинока. Здесь я, здесь Уиллерс. Мы все тут, чтобы помочь тебе, всегда, круглые сутки.
Она повернула голову и поцеловала его.
— Гордон, милый, — сказала она, собралась с силами и встала. — Надо идти!
Зиллейби долго смотрел ей вслед. Потом пододвинул кресло к неплотно закрытой двери, зажег сигарету и устроился получше, чтобы в потоке вопросов уловить истинное настроение деревни.

Глава 10
Мидвич договаривается

На долю января выпала задача смягчить последствия удара, перестроить эмоции в нужном направлении и, таким образом, выработать единое отношение к создавшейся ситуации. Описанное выше собрание можно было рассматривать как успех. Оно очистило атмосферу и разрядило напряженность, его участники, психологическая обработка которых продолжалась и позже, пока не было наконец достигнуто согласие в мыслях, восприняли идею солидарности и взаимной помощи.
Можно было ожидать, что немногочисленные заядлые индивидуалисты займут обособленную позицию, однако и они, подобно большинству, не были заинтересованы в том, чтобы кто-то начал копаться в их частной жизни и вытаскивать ее на всеобщее обозрение, чтобы, как следствие, улицы деревушки оказались забиты машинами, а толпы идиотов-туристов пялились в окна. Более того, тем двум-трем, что продолжали тосковать о сенсационной славе, вскоре стало ясно, что мидвичцы не преминут ответить на их действия всеобщим бойкотом. И если мистер Уилфред Уильямс даже и подумывал о тех барышах, которые могли бы сорвать «Коса и камень», он оказался вполне достойным членом общины, ибо был очень чувствителен к соображениям о явных преимуществах устойчивой прибыли своего кабачка.
Как только потрясение, вызванное внезапностью удара, сменилось ощущением, что штурвал находится в надежных руках, а маятник настроения незамужней молодежи качнулся от ощущения страха к почти нескрываемой браваде и возникло предчувствие перемен, похожее на то, что предшествует началу ежегодного фестиваля или открытию выставки цветов, самочинно организованный комитет смог успокоиться, решив, что ему как минимум удалось ввести события в нужное русло.
Первоначальный состав комитета, сложившегося из супружеских пар Уиллерсов, Либоди, Зиллейби, а также окружной медсестры Даниельсон, был пополнен нами и мистером Гриммом, кооптированным, чтобы представлять интересы нескольких перевозбужденных женщин — сотрудниц Грейнджа, которые волей-неволей обнаружили себя тесно повязанными проблемами Мидвича.
Хотя мнение большинства на заседании комитета, состоявшемся спустя пять дней после собрания, можно было выразить словами: «Пока все идет как по маслу», члены его понимали, что дальнейшее никак нельзя пустить на самотек. Атмосфера, которую так успешно удалось создать, могла, как это чувствовали все собравшиеся, смениться обычными предрассудками и предубеждениями. Было ясно, что достигнутое должно подпитываться и укрепляться хотя бы какое-то время.
— Что нам необходимо, — суммировала Анжела, — так это создать нечто вроде братства, противостоящего всеобщему несчастью, причем то, что это действительно несчастье, нам придется тщательно скрывать.
Это мнение было одобрено всеми, за исключением миссис Либоди, явно пребывавшей в глубоком сомнении.
— Но, — сказала она неуверенно, — мне кажется, мы должны стараться быть честными , не правда ли?
Мы смотрели на нее, не понимая, что последует за таким началом. Она продолжала:
— Так ведь это же действительно наказание , верно? Такое не могло случиться с нами без причины. Причина обязательно должна быть. И разве наша обязанность не в том, чтобы понять, в чем она состоит?
Анжела внимательно посмотрела на миссис Либоди, недоуменно наморщив лоб.
— Кажется, я не вполне вас понимаю, — начала она.
— Хорошо, — объяснила миссис Либоди, — когда события — такие странные события — внезапно обрушиваются на жителей какой-то общины, то для этого всегда находится причина. Я имею в виду казни египетские, Содом и Гоморру и прочие.
Наступило молчание. Зиллейби первым ощутил необходимость разрядить обстановку.
— Что касается меня, — заявил он, — то я всегда считал казни египетские примером совершенно ничем не оправданного религиозного эгоцентризма. Вроде того, что сейчас именуется «политикой с позиции силы». Что же до Содома… — Тут он замолк на полуслове, так как поймал взгляд жены.
— Э-э-э… — начал было викарий, поскольку все, казалось, ждали от него чего-то. — Э-э-э…
Анжела поспешила ему на помощь.
— Мне кажется, из-за этого не стоит волноваться, миссис Либоди. Если бесплодие безусловно может считаться типичным проклятием, то я не припомню случая, чтобы наказание выражалось в форме повышенного плодородия. В конце концов, такая кара была бы просто неразумной, не правда ли?
— Все зависит от того, каков плод, — мрачно ответила миссис Либоди.
Опять воцарилось неловкое молчание. Взгляды всех присутствующих, исключая мистера Либоди, были обращены на миссис Либоди. Глаза доктора Уиллерса встретились с глазами сестры Даниельсон, затем снова вернулись к Доре Либоди, которая, по-видимому, не ощущала особого неудобства, став центром всеобщего внимания. Она смотрела на нас, как будто моля о прощении.
— Мне очень жаль, но боюсь, что причина всего тут происходящего — я, — сказала она.
— Миссис Либоди… — начал быстро доктор.
Она подняла руку, как бы останавливая его.
— Вы очень добры ко мне, — сказала она. — И я знаю, что вы желаете мне только блага. Но пришло время покаяния. Вы видите: я — грешница. Если бы я двенадцать лет назад родила собственного ребенка, ничего подобного не произошло бы! А теперь я искупаю грех, нося в чреве ребенка, зачатого не от мужа. Все это так очевидно. Мне жаль, что я навлекла несчастье на вас всех. Но такова кара, и вы должны понять это. Как казни египетские…
Викарий, весь красный и сконфуженный, прервал ее:
— Я надеюсь, вы извините нас…
Раздался стук отодвигаемых стульев. Сестра Даниельсон подошла к миссис Либоди и заговорила с ней. Доктор Уиллерс сначала смотрел на них, но потом, заметив, что рядом с ним стоит викарий и хочет о чем-то спросить, успокаивающе положил руку на плечо мистера Либоди.
— Для нее это слишком сильный удар. Еще бы! Я давно уже опасаюсь чего-нибудь в таком роде. Попрошу сестру Даниельсон проводить ее домой и дать успокоительного. Надеюсь, после крепкого сна все пройдет.
Через несколько минут мы разошлись все — задумчивые и подавленные.

Политика, предложенная Анжелой Зиллейби, приносила свои плоды. Конец января ознаменовался разработкой такой обширной программы общественной деятельности и соседской взаимопомощи, что, по нашему разумению, лишь самые оголтелые индивидуалисты могли бы остаться в стороне от наших начинаний, где им бы грозила опасность в скором времени вымереть от скуки.
В конце февраля я известил Бернарда, что дела в целом идут гладко, во всяком случае, куда лучше, чем мы могли надеяться в начале. Имели место, конечно, кой-какие провалы в кривой, которой можно было бы изобразить настроение местных жителей, без сомнения, такие провалы неизбежны и в будущем, но в целом обстановка быстро улучшалась. Я сообщил ему о наших делах в дополнение к моему последнему сообщению, но ничем не сумел пополнить информацию о взглядах и настроениях, царивших в Грейндже, о которой он меня запрашивал. То ли научные работники считали, что это дело подпадает под действие их подписки о неразглашении, то ли им казалось, что лучше притвориться, будто они считают именно так, но только попытка извлечь из них сведения для Бернарда оказалась пустым номером.
Поскольку мистер Гримм продолжал оставаться единственным связующим звеном между Грейнджем и деревней, мне представлялось, что для получения более полной информации я должен или получить полномочия открыть Гримму официальную подоплеку своего любопытства, или Бернарду придется обратиться к нему лично. Бернард предпочел второй вариант, и встреча с мистером Гриммом была назначена на время очередного визита последнего в Лондон.
Мистер Гримм зашел к нам по возвращении оттуда, видимо, считая себя теперь вправе поделиться с нами частью своих неприятностей, которые преимущественно касались его взаимоотношений с отделом личного состава.
— Они там просто помешались на дисциплине и пунктуальности, — жаловался он. — Ума не приложу, что я буду делать, когда шесть моих сотрудниц заявят претензии насчет денежной помощи, освобождения от работы по состоянию здоровья и превратят черт знает во что такие аккуратненькие графики отпусков. А все это скажется на выполнении плана работ. Я сказал полковнику Уэсткотту, что, если его департамент желает сохранить дело в тайне, это можно сделать лишь официально, причем на очень высоком уровне.
Иначе в самом близком времени нам придется давать объяснения. Но я никак не могу понять, почему данный частный аспект проблемы представляет такой интерес для военной разведки. А как вы думаете?
— Какая жалость, — ответила ему Джанет. — Когда мы услышали, что у вас назначена встреча с Бернардом, мы обрадовались, решив, что, может быть, вам удастся просветить в этом отношении нас самих.
Жизнь Мидвича, казалось, катилась по привычной колее, но через несколько дней один из подземных ключей выбился на поверхность и причинил нам немало беспокойства.
После того заседания комитета, которое завершилось столь преждевременно по вине миссис Либоди, последняя перестала, что было, в общем, понятно, играть сколько-нибудь активную роль в деле налаживания гармонии в жизни Мидвича. Когда она появилась после нескольких дней отдыха, нам показалось, что она пришла в норму и решила относиться ко всей ситуации так, как относятся к тому, о чем в приличном обществе просто не говорят.
Однако в первых числах марта настоятель церкви Сент-Мэри в Трайне и его жена доставили в Мидвич миссис Либоди в своем автомобиле. Они нашли ее, как с некоторым смущением сообщил мистеру Либоди настоятель, проповедующей на Трайнском рынке, стоя на перевернутом ящике.
— Э-э…
— Э-э… проповедующей? — Боязнь за жену сочеталась у нашего викария с беспокойством другого рода. — Я… э-э… Не можете ли вы сказать, о чем?
— Ах, о… о… Боюсь, что о чем-то совершенно фантастическом… — уклончиво ответил настоятель.
— Но ведь я должен знать, о чем. Доктор меня наверняка спросит!
— Ну, э-э… Это был как бы призыв к покаянию. В духе евангелического учения о фатуме… Люди Трайна должны смириться и молить о прощении в страхе перед гневом Господним, возмездием и адским пламенем… Боюсь, это несколько не совпадает со взглядами нашей церкви… Излишне мрачно, знаете ли… И, по-видимому, жители Трайна должны особенно избегать какого-либо общения с людьми из Мидвича, которые уже несут на себе бремя Божия наказания. Если жители Трайна не внемлют, не исправятся, то возмездие падет и на них…
— О, — сказал мистер Либоди, стараясь сохранять спокойствие, — а она не говорила, какую форму приняли наши страдания?
— Кара, — ответил настоятель Сент-Мэри, — приняла специфическую форму нашествия… э-э-э… детей. Это, разумеется, вызвало взрыв грубых насмешек. В высшей степени прискорбное событие. Конечно, когда жена обратила мое внимание на… э-э… состояние миссис Либоди, происшествие стало более понятным, хотя и не менее огорчительным. Я… О, вот и доктор Уиллерс! — настоятель явно почувствовал облегчение.

Примерно через неделю, где-то около полудня, миссис Либоди поднялась на нижнюю ступеньку Мемориала павшим воинам и начала пророчествовать. Для этого случая она оделась в рубище, сняла туфли и намазала лоб золой. К счастью, в это время на улице было мало народу, и миссис Брант удалось уговорить ее уйти домой, так ничего и не сказав. В течение часа слухи об этом разнеслись по всей деревне, но само слово миссис Либоди — каково бы оно там ни было — осталось непроизнесенным.
Вслед за этим пошли разговоры, что доктор Уиллерс порекомендовал миссис Либоди провести некоторое время в больнице, что было встречено в Мидвиче скорее с сожалением, чем с удовлетворением.
В середине марта, впервые после свадьбы, в гости к Зиллейби приехали Феррилин и Алан. Поскольку Феррилин до времени увольнения Алана из армии жила в крошечном шотландском городишке среди абсолютно чужих людей, Анжела не хотела тревожить ее письмами, рассказывающими о положении в Мидвиче во всех подробностях. Но теперь вся информация стала достоянием Феррилин.
Выражение тревоги на лице Алана, когда перед ним развернулась во всей красе картина этого сложного дела, заметно выросло. Феррилин выслушала все молча, лишь время от времени бросая быстрые взгляды на Алана. Она же первой нарушила наступившее молчание.
— Знаете, — сказала она, — у меня все время было ощущение, что тут что-то не так. Я имею в виду, что не должно же… — Здесь она замолчала, как будто пораженная пришедшей ей в голову мыслью. — Боже ты мой, какой ужас! А я же чуть ли не силой завладела Аланом! Он же вправе предъявить мне обвинение в понуждении, противозаконном заявлении и прочих прелестях! Чем плохое основание для развода?! Бог мой! Ты не хочешь развестись со мной, милый?
В уголках глаз наблюдавшего за ней Зиллейби собрались мелкие морщинки.
Алан положил ладонь на руку Феррилин.
— Думаю, нам не следует торопиться с этим, не так ли? — ответил он.
— Любимый! — шепнула Феррилин, сжимая руку мужа. Обменявшись с Аланом долгим взглядом, она, случайно повернув голову, уловила выражение лица Гордона. Бросив в его сторону намеренно равнодушный взгляд, она задала Анжеле какой-то незначительный вопрос, касавшийся поведения мидвичцев.
Через полчаса обе дамы вышли, оставив мужчин в одиночестве. Алан заговорил сразу же, как только закрылась дверь.
— Позволю себе заметить, сэр, что удар слишком силен, верно?
— Боюсь, что вы правы, — согласился Зиллейби. — Могу предложить только одно утешение — последствия удара со временем станут ощущаться слабее. Самое болезненное — открытый вызов нашим предрассудкам (я имею в виду мужские предрассудки) — уже позади. Для женщин, к сожалению, это лишь первый барьер из тех, что им придется преодолеть.
Алан покачал головой.
— Боюсь, что для Феррилин это страшный удар… Так же как и для Анжелы, — спохватился он. — Все это свалилось на них так неожиданно… А такие вещи требуют, так сказать, постепенного привыкания…
— Дорогой мой, — сказал Зиллейби, — как муж Феррилин вы вправе думать о ней что угодно, но вот чего вы не должны делать, хотя бы ради вашего собственного спокойствия, так это недооценивать ее. Я сомневаюсь, чтобы от ее внимания ускользнула хоть какая-нибудь мелочь. О том, что она сама уже давно все сообразила, достаточно ясно говорит ее последняя, наигранно легкомысленная реплика, ибо она знала, что, если покажется вам испуганной, вы тут же начнете о ней беспокоиться.
— Вы так думаете? — недоверчиво спросил Алан.
— Уверен, — ответил Зиллейби. — И она совершенно права. От беспомощного, взволнованного мужчины толку никакого. Самое лучшее, что может сделать муж, это скрыть свою тревогу и непоколебимо стать рядом с женой, олицетворяя мощь и разум и параллельно выполняя кой-какие мелкие организационные функции. В данном случае я дарю вам плоды собственного достаточно богатого опыта.
Он может также выполнять роль представителя современной науки и здравого смысла, но при этом должен действовать исключительно тактично. Вы же не имеете никакого представления о мудреных пословицах, важных приметах, старушечьих наговорах, цыганских предсказаниях и бог знает о чем еще, что завоевало такую популярность в нашей деревушке за последние дни?
Мы стали просто кладом для любителей фольклора. Знаете ли вы, что теперь у нас по пятницам считается опасным проходить мимо церковных врат? Что ношение зеленого платья почти приравнивается к самоубийству? Что есть тминное печенье очень опасно? Известно ли вам, что если нож, иголка или спица упадут на пол острым концом, то родится мальчик? Нет? Я так и предполагал. Но это не имеет значения. Я собрал целый ворох такой человеческой мудрости, надеясь, что она поможет мне утихомирить моих издателей.
Алан с запоздалой учтивостью осведомился о том, как движется очередной «Труд». Зиллейби печально вздохнул.
— Предполагалось, что я сдам окончательный вариант «Сумерек Великобритании» к концу следующего месяца. Но пока написаны только три главы этой остросовременной в будущем работы. И если бы я мог вспомнить, о чем там идет речь, то наверняка нашел бы, что они безнадежно устарели. Трудно сконцентрироваться, когда над головой у тебя как дамоклов меч висит creche.
— Вот что меня удивляет — как вам удалось удержать все это в тайне? Мне казалось, что на это не было никаких шансов, — заявил Алан.
— И я так считал, — признался Зиллейби. — И не перестаю удивляться до сих пор. Я думаю, что это своего рода вариация на тему сказки о голом короле, а может быть, своеобразная инверсия гитлеровской большой лжи — правда слишком велика, чтобы поверить в нее. Но заметьте, Оппли и Стауч распускают о нас весьма нелестные слухи, хотя и не имеют ни малейшего представления о реальных масштабах того, что тут происходит. Мне говорили, что в обоих поселках в ходу гипотеза, будто мы все тут предаемся каким-то древним разнузданным обрядам. Во всяком случае, тамошние обитательницы буквально подбирают юбки, когда мы проходим мимо. Должен сказать, что мидвичцы ведут себя перед лицом подобных провокаций с большим достоинством.
— Иначе говоря, вы хотите сказать, что всего лишь в миле-другой отсюда никто не подозревает о том, что случилось у нас? — недоверчиво спросил Алан.
— Не сказал бы. Просто они не хотят этому верить. Надо думать, они слыхали немало, но предпочли думать, что это сказка, которая прикрывает нечто гораздо более простое, хотя и более безнравственное. Уиллерс был прав, сказав, что нечто вроде рефлекса самозащиты обороняет среднего мужчину или женщину от представлений, вызывающих тревогу, — разумеется, в том случае, если эти представления не попали в печать. Одно слово в газете — и все кончено: восемьдесят-девяносто процентов немедленно кинутся в противоположную крайность и поверят чему угодно. Грязные мысли жителей других поселков нам даже на руку. Ведь газетчикам просто не за что будет ухватиться, если они не получат информации прямо из Мидвича.
Внутренняя напряженность — вот что было самым тяжелым в течение первых двух недель, последовавших за собранием. С несколькими мужьями возникли затруднения, но, когда нам удалось выбить из их голов мысль, что все это лишь хитроумная уловка, чтобы скрыть супружескую измену, и когда они поняли, что нет никого, кто бы мог поиздеваться над ними, они стали гораздо разумнее и перестали обращать внимание на мелкие условности.
Примирение мисс Лэмб и мисс Латтерли произошло через несколько дней, когда мисс Латтерли оправилась от шока, и теперь мисс Лэмб окружена заботой, которая очень смахивает на тиранство.
Нашим главным бунтовщиком долгое время была Тилли… О, вы же наверняка видели Тилли Форшем — бриджи, водолазка, куртка для верховой езды и постоянно сопровождающая ее свита из трех золотистых ретриверов. Она долго негодовала, заявляя, что ладно бы она еще любила детей, но раз она всегда предпочитала щенят, то все это в высшей степени несправедливо. Однако и она хоть и без удовольствия, но сдалась…
Зиллейби еще долго забавлял гостя анекдотами, связанными с мидвичским бедствием, закончив их рассказом о мисс Огл, которую еле-еле успели уберечь от огласки, перехватив в момент, когда она собиралась внести первый взнос, причем на собственное имя, за самую роскошную детскую коляску, которую только можно было найти в Трайне.
После недолгой паузы Алан спросил:
— Вы, кажется, говорили, что с десятью женщинами, которые тоже могли бы стать жертвами, ничего не случилось?
— Да, из них пять находились в автобусе, ехавшем из Оппли, и поэтому оказались под наблюдением с самого Потерянного дня. Это, во всяком случае, позволило опровергнуть гипотезу об «оплодотворяющем газе», каковую кое-кто уже был готов принять на веру в качестве еще одного научного кошмара нашего времени, — ответил ему Зиллейби.

Глава 11
Браво, Мидвич!

«Я очень сожалею, — писал мне Бернард Уэсткотт в начале мая, — что обстоятельства не позволяют передать Мидвичу вполне заслуженные им официальные поздравления по поводу успеха действия вашей программы. Все проведено столь скрытно и с такой бережностью в отношении всех заинтересованных лиц, что, признаюсь, мы просто поражены. Теперь же, когда до «дня икс» осталось всего семь недель, мы надеемся, что вообще все обойдется без огласки, хотя многие из нас были уверены, что рано или поздно придется прибегнуть к официальным шагам.
Наибольшие затруднения нам причинила мисс Фрезер, входящая в штат мистера Гримаса. Но здесь не повинны ни Мидвич, ни сама вышеуказанная леди.
Ее отец — отставной морской офицер, характер которого в высшей степени отвратителен, — собрался подстроить нам изрядную пакость, требуя парламентского запроса насчет чересчур свободных нравов и непристойных оргий в государственных учреждениях. Явно хотел сделать из своей дочки подарок для Флит-стрит. К счастью, нам удалось организовать ему встречу с кое-какими влиятельными лицами, и они направили его на путь истинный.
А каковы ваши впечатления? Выстоит ли Мидвич до конца?»
Дать четкий ответ на этот вопрос нам было трудновато. Если никакой неожиданности не произойдет, то шансы «за» достаточно высоки; с другой стороны, постоянно присутствовала опасность появления чего-то неизвестного, подкарауливающего нас за каждым углом, — любой, самый крохотный детонатор мог привести к колоссальному взрыву.
Пока же, невзирая на подъемы и спады, мы продвигались вперед. Самый неприятный случай, грозивший началом паники, был ликвидирован доктором Уиллерсом, быстро организовавшим рентгеноскопический осмотр, с помощью которого было установлено, что все идет нормально.
Общее настроение в мае можно описать как бодрое, хотя то тут, то там проглядывало с трудом сдерживаемое ожидание конца затянувшейся кампании.
Доктор Уиллерс, ранее горячий приверженец того, чтобы детей принимали в клинике Трайна, пересмотрел свое мнение. Во-первых, в том случае, если с детьми оказалось бы что-то неладно, все попытки удержать события в тайне были бы обречены на провал. Во-вторых, в Трайне не нашлось бы коек, чтобы справиться с одновременной госпитализацией практически всего женского населения Мидвича, а это одно уже дало бы пищу для прессы. Поэтому он совершенно загнал себя, стараясь создать наилучшие условия на месте.
Сестра Даниельсон также трудилась без устали, и вся деревушка благодарила Бога за то, что в Потерянный день сестра случайно оказалась в отъезде.
Уиллерс, как стало известно, договорился насчет временного помощника на первую неделю июня, а также организовал целую команду акушерок на более поздний срок. Маленькая комнатушка в мэрии, выделенная для комитета, превратилась в склад, куда уже прибыло несколько контейнеров с лекарствами, присланных фармацевтическими фирмами.
Мистер Либоди тоже до смерти устал. Его очень жалели из-за положения миссис Либоди и относились к нему с большим уважением, чем когда бы то ни было. Миссис Зиллейби твердо придерживалась курса на укрепление духа солидарности и с помощью Джанет продолжала развивать идею, что Мидвич встретит свое неизвестное будущее мужественно и единым фронтом. Полагаю, именно благодаря их деятельности мы до сих пор почти не имели случаев психологических срывов, если не считать случая с миссис Либоди и еще одного-двух.
Сам Зиллейби имел менее четко очерченный круг обязанностей. Главной он считал обязанность, по его выражению, руководителя бригады по борьбе с распространением суеверий, причем в этой области он обнаружил особый талант пробуждать здравый смысл, не вызывая раздражения собеседников.
Кое-кто подозревал, что он также оказывал материальную поддержку тем, кто страдал от бедности или от жизненных неурядиц.
Неприятности мистера Гримма в его взаимоотношениях с отделом личного состава не кончились. Он обращался со все более настойчивыми требованиями к Бернарду Уэсткотту и уже дошел до того, что заявил, будто единственный способ избежать скандала в Министерстве внутренних дел заключается в передаче его исследовательской лаборатории из ведения этого министерства в Министерство обороны. Бернард, по-видимому, пытался этому способствовать, но одновременно просил, чтобы секретность соблюдалась на протяжении всего периода переговоров, как бы долго последние ни продолжались.
— Что ж, с точки зрения Мидвича, — говорил, пожимая плечами, мистер Гримм, — все это к лучшему. Но вот какого черта в это дело лезет военная разведка, я совершенно не понимаю.

К середине мая наметились кое-какие изменения. До сих пор подъем духа Мидвича, в общем, шел в ногу с весенним расцветом природы. Было бы преувеличением сказать, что согласие теперь полностью нарушилось, хотя некоторые струны стали звучать явно приглушеннее. Ощущалось какое-то отчуждение, в выражении лица Мидвича появилась некая печаль.
— Скоро, — заметил Уиллерс Гордону Зиллейби, — скоро нам придется поднапрячься.
— Некоторые изречения, как известно, звучат лучше вне контекста, но вашу мысль я понял. Что нам сильно портит дело, так это дурацкие нашептывания выживших из ума старух. Тут и без них тяжело, а уж с ними — прямая дорога в сумасшедший дом. Как бы их заткнуть?
— Ну, что там старухи! Неприятностей и без них по горло.
Зиллейби подумал и, нахмурившись, добавил:
— И тем не менее с этим надо бороться. Думаю, мы кое-чего добились в этом отношении, раз затруднения возникли только теперь.
— Конечно, мы даже и предполагать не могли, что все пойдет так гладко. И этим мы обязаны в первую очередь миссис Зиллейби.
Зиллейби промолчал, но наконец, видимо, решился:
— Я очень беспокоюсь за нее, Уиллерс. И хотел бы, чтобы вы с ней поговорили.
— Поговорить? О чем?
— Она напугана гораздо больше, чем мы думаем. Я обнаружил это несколько дней назад, причем вспышка произошла без всякой внешней причины.
Я как-то случайно поднял глаза и увидел, что она, не отрываясь, с ненавистью смотрит на меня. Но ведь она относится ко мне совсем иначе… А потом, как будто я сказал ей что-то обидное, ее прорвало: «Мужчине, конечно, все просто, ему не приходится выносить все это, и он обо всем осведомлен заранее. Разве он может понять ? Даже если намерения у него самые наилучшие, он все равно остается в стороне! По-настоящему он никогда не узнает, каково нам приходится, даже когда все нормально. А что же говорить о том, что выпало на нашу долю сейчас? О том, каково лежать по ночам без сна и чувствовать всю глубину унижения от того, что тебя просто используют? Будто ты вовсе не человек, а какой-то механизм, вроде инкубатора… А потом час за часом и ночь за ночью гадать, что именно  тебя заставляют вынашивать. Конечно же, ты не способен понять, каково это, — где уж тебе! Как это непереносимо, как разъедает душу! Нет, я больше не выдержу! Знаю, что не выдержу. Дальше так жить нельзя!»
Зиллейби помолчал и встряхнул головой.
— И ведь ничего нельзя сделать. Я даже не пытался остановить ее. Решил, будет лучше дать ей выговориться. Но мне хотелось, чтобы вы с ней поговорили и попробовали ее разубедить. Она знает, что все анализы и рентгеноскопия говорят о нормальном развитии плода, но вбила себе в голову, что вы обязаны так говорить из соображений профессиональной этики. Хотя тут я с ней не могу не согласиться.
— Клянусь Богом, я говорил правду, — ответил доктор. — Скажу по чести, не знаю, что бы я сказал, если б это было не так, но знаю, что вряд ли нам тогда удалось пройти наш путь без больших потерь. Уверяю вас, никто, включая и моих пациентов, не радуется этому больше меня. Не волнуйтесь! Я с чистой совестью могу успокоить вашу жену, во всяком случае, в этом вопросе. Она не первая, кто сходит с ума из-за этих мыслей, и, уж конечно, не последняя. Но только мы справимся с этой проблемой, как женщины тут же найдут себе новый повод для беспокойства.
— Да уж, нелегкое времечко нам предстоит, что и говорить.
Уже через неделю стало ясно, что прогноз Уиллерса имеет шансы оказаться бледной тенью действительности. Ощущение предгрозового состояния не только не пропадало, а почти зримо усиливалось со дня на день. К концу следующей недели единый фронт Мидвича пошатнулся. Взаимопомощь явно сдавала позиции, и мистеру Либоди пришлось принять на свои плечи груз растущей тревоги общины. Он трудился, не жалея сил, организовывал специальные дневные службы, а в остальное время ходил из дома в дом, ободряя своих прихожан как мог.
Зиллейби обнаружил, что спрос на его услуги резко упал. Рационализм явно впал в немилость. Зиллейби был странно молчалив и, верно, охотно превратился бы в невидимку, если бы представилась такая возможность.
— Вы заметили, — спросил он, зайдя вечером в коттедж мистера Гримма, — вы заметили, как злобно они смотрят на мужчин? Как будто мы дали взятку Господу Богу, чтобы при рождении обрести свой пол. Иногда это начинает раздражать. У вас в Грейндже то же самое?
— Началось было, — признался мистер Гримм, — но мы пару дней назад отправили их всех в отпуск. Кто захотел уехать домой — уехал. Остальные разместились на квартирах, рекомендованных доктором. В результате работа идет лучше, чем раньше. А то дела было совсем пошли наперекосяк.
— Мягко сказано, — отозвался Зиллейби. — Мне лично никогда не приходилось работать на заводе взрывчатых веществ, но теперь я отлично представляю себе, каково там. Чувствуешь, что в любой момент может произойти нечто ужасное и непоправимое. А сделать ничего нельзя. Можно лишь сидеть да молиться, чтобы ничего не случилось. Откровенно говоря, не знаю, как мы протянем месяц или сколько там еще осталось. — Он пожал плечами и покачал головой.

Но именно в тот самый момент, когда Зиллейби печально покачивал головой, ситуация неожиданно улучшилась. Дело в том, что с мисс Лэмб, которая приобрела привычку медленно прогуливаться по вечерам под зорким присмотром мисс Латтерли, в этот вечер произошел несчастный случай. Одна из молочных бутылок, аккуратно поставленных у задней двери коттеджа, каким-то образом опрокинулась, и, когда они выходили, мисс Лэмб наступила на нее. Бутылка покатилась, мисс Лэмб упала.
Мисс Латтерли втащила ее в дом и бросилась к телефону.

Миссис Уиллерс еще не легла спать, когда часов пять спустя после вызова доктор вернулся домой. Она услышала, как подъехал автомобиль, и, когда открыла дверь, увидела мужа, стоящего на пороге, растрепанного и жмурящегося от света. За все время супружеской жизни миссис Уиллерс видела его в таком виде не больше двух раз и теперь в тревоге схватила за руку.
— Чарли! Чарли, дорогой, что случилось? Неужели?!..
— Я пьян, Милли. Извини. Не обращай внимания.
— Ох, Чарли! А ребенок?
— Реакция, родная. Пр’сто реакция. Ребенок в полном п’рядке. В полном п’рядке. Абс’лютно. П’рядок!
— Благодарю тебя, Господи! — воскликнула миссис Уиллерс, вкладывая в эти слова больше, чем когда-либо вкладывала в молитву.
— У него золотые глаза, — отозвался ее супруг. — Странно… Но что можно возразить против золотых глаз? Верно?
— Ничего, мой родной, конечно, ничего.
— Все в п’рядке, кроме золотых глаз. А без них все в п’рядке.
Миссис Уиллерс помогла ему снять пальто и довела до гостиной. Он рухнул в кресло и долго сидел согнувшись и тупо глядя перед собой.
— Г-г-глупо, правда? — сказал он. — Сколько потрачено нервов! А теперь полный порядок. Я… я… я… — И внезапно он зарыдал, спрятав лицо в ладони.
Миссис Уиллерс присела на ручку кресла и обняла мужа за плечи.
— Ну-ну, мой родной. Теперь все хорошо. Самое страшное позади. — Она наклонилась и поцеловала доктора.
— Мог ведь оказаться и черным, и желтым, и зеленым, и похожим на обезьяну! Рентген-то этого не показывает, — сказал он. — Мидвичские дамы просто обязаны заказать для церкви витраж в честь мисс Лэмб.
— Верно, верно, дорогой. Ты только не волнуйся. Сам же сказал, что ребенок отличный.
Доктор Уиллерс несколько раз кивнул в подтверждение.
— Это правильно! Отличный! — повторял он после каждого кивка. — Исключая золотые глаза. Но ведь золотые глаза — это ничего? Согласна?
Овечки… овечки, моя дорогая, могут теперь пощипывать травку без опаски… Без опаски… Без опаски… Господи, до чего же я устал, Милли!..

А месяц спустя Гордон Зиллейби задумчиво прохаживался по приемной комнате лучшего родильного дома в Трайне. Усилием воли он заставил себя остановиться и сесть в кресло. Очень глупо так вести себя в столь почтенном возрасте, — попенял он себе. Для молодого человека такое поведение еще приемлемо, но несколько последних недель авторитетно довели до его сведения тот факт, что он уже далеко не юн. Сейчас Зиллейби чувствовал себя раза в два старше, чем год назад. И тем не менее, когда через десять минут сестра, шурша накрахмаленным халатом, вплыла в комнату, она увидела, что он снова ходит по паркетному полу, меряя комнату из конца в конец.
— Мальчик, мистер Зиллейби, — сказала она. — И мне особо поручено передать вам, что у него и в самом деле наследственный нос семейства Зиллейби.

Глава 12
Урожай в закромах

Во второй половине чудесного дня последней недели июля Гордон Зиллейби, выйдя с почты, наткнулся на небольшую семейную процессию, появившуюся из церковных дверей. Центром процессии была девушка, которая несла на руках новорожденного, завернутого в белую шерстяную шаль. Девушка выглядела слишком юной, чтобы быть матерью, — вряд ли она успела окончить школу. Зиллейби благосклонно улыбнулся этой группе и с поклоном принял ответные улыбки, но, когда процессия миновала его, он долго провожал ее глазами, наблюдая, как один ребенок несет другого. Глаза Зиллейби подернула грусть. Когда он поравнялся с калиткой в церковной ограде, на дорожку вышел преподобный Губерт Либоди.
— Привет, викарий! Все еще вербуете рекрутов, как погляжу? — усмехнулся Гордон.
Мистер Либоди поздоровался, и они пошли рядом.
— Теперь полегчало, — промолвил мистер Либоди. — Еще двое-трое, и все.
— Так, значит, успех стопроцентный?
— Выходит, так. Должен сознаться, что я не ожидал такого результата, но они, кажется, если и не считают, что дело полностью уладилось, то полагают, что во всяком случае находятся на пути к этому. И я очень рад. — Он на мгновение замолк, потом продолжил: — Вот, например, эта девица — Мэри Хисти. Она выбрала для сына имя Теодор. Выбор, как я считаю, принадлежит только ей. И мне он нравится.
Зиллейби, обдумав сказанное, кивнул:
— И мне тоже, викарий. Мне он очень нравится. И знаете, заслуга в этом, главным образом, ваша.
Мистер Либоди явно был польщен, но не согласился.
— Нет-нет. То, что такой ребенок, как Мэри, захотела назвать свое дитя Божьим Даром вместо того, чтобы стыдиться его, — заслуга всей деревни.
— Но деревня-то нуждалась в том, чтобы ей показали, как она должна себя вести по законам человечности.
— А это уж результат общей работы под начальством такого славного капитана, как миссис Зиллейби.
Некоторое время они шли молча, потом Зиллейби сказал:
— Однако факт остается фактом: как бы к этому ни относилась девушка, она все равно ограблена. Сразу и неожиданно ее перенесли из детства в материнство. Мне это кажется очень грустным. Ей не дали ни единого шанса, так сказать, расправить собственные крылья. Ее лишили радости ощутить всю поэтичность перехода из одного состояния в другое.
— С этим, пожалуй, можно согласиться, хотя у меня и есть кое-какие сомнения. Во-первых, поэты как настоящие, так и неосуществившиеся встречаются редко, а во‐вторых, в стране гораздо больше людей, чем того хотелось бы нашему обществу, обладающих темпераментом, который влечет за собой немедленный переход от кукол к детям.
Зиллейби сокрушенно покачал головой.
— Пожалуй, вы правы. Всю свою жизнь я разоблачаю тевтонский взгляд на женщину, и всю жизнь девяносто процентов женщин доказывают мне, что они против него ничуть не возражают.
— А кроме того, — указал мистер Либоди, — найдется немало и таких, о ком никак не скажешь, что их ограбили.
— Верно. Я только что видел мисс Огл. Она явно так не считает. Может быть, она все еще пребывает в изумлении, но определенно в ней уже преобладает чувство восхищения. Можно подумать, что все произошедшее — какой-то волшебный фокус, который она сама придумала, и только не знает, как это у нее получилось так здорово. — Он помолчал, потом продолжил: — Жена сказала, что миссис Либоди через несколько дней возвращается домой. Мы порадовались за нее.
— Да. Доктора вполне удовлетворены ее состоянием. Она совершенно поправилась.
— А как ребенок? Хорошо?
— Да, — ответил мистер Либоди с некоторым колебанием в голосе. — Она его прямо-таки обожает.
Он остановился у калитки, ведущей в сад, откуда был виден большой коттедж, расположенный в некотором удалении от дороги.
— Ах, да! — кивнул Зиллейби. — Ну, и как же чувствует себя мисс Форшем?
— В настоящее время она очень занята. У нее новый помет ретриверов.
Она продолжает уверять, что щенки куда интереснее, чем дети, но, кажется, эта убежденность дает трещину.
— Точно такие же признаки наблюдаются даже у самых ожесточенных, — согласился Зиллейби. — Что до меня, то есть с точки зрения мужчины, то сегодняшнее состояние деревни представляется мне отдыхом после битвы.
— Что и говорить. Это была настоящая битва, — согласился мистер Либоди, — но ведь битвы, в конце концов, — лишь часть большой кампании. Нам предстоит еще многое.
Зиллейби выжидательно смотрел на него.
Мистер Либоди продолжал:
— Кто  эти дети? Есть нечто странное в том, как они смотрят на нас своими удивительными глазами. Они… Они, знаете ли, пришельцы, чужаки. — Он помолчал. — Я понимаю, у меня не тот тип мышления, который вам импонирует, но тем не менее я все время возвращаюсь к мысли, что все это есть ниспосланное нам испытание.
— Кем и кому? — задал вопрос Зиллейби.
Мистер Либоди покачал головой.
— Этого, возможно, мы никогда не узнаем, хотя отчасти это было уже испытанием для всего Мидвича. Мы ведь могли отринуть навязанную нам ситуацию, а мы ее приняли и вышли из нее с честью.
— Что ж, — грустно улыбнулся Зиллейби, — будем надеяться, что мы не совершили ошибки.
Мистер Либоди, казалось, удивился.
— Так а как же иначе?..
— Не знаю. Разве можно что-либо знать наперед, если имеешь дело с чужаками?
На том они и расстались. Мистер Либоди отправился по своим делам, а Зиллейби — в глубокой задумчивости — продолжал прогулку. Из задумчивости он вышел, лишь когда оказался на площади. Его внимание привлекла миссис Бринкман, которую он увидел еще издалека. Только что она толкала перед собой новенькую, сверкающую лаком коляску и вдруг внезапно остановилась, с беспомощной растерянностью глядя на ребенка. Вынула его из коляски и отошла к Мемориалу. Там уселась на ступеньку, расстегнула блузку и дала ребенку грудь.
Зиллейби продолжал идти вперед. Приблизившись к миссис Бринкман, он вежливо приподнял свою изрядно поношенную шляпу. На лице миссис Бринкман появилось выражение негодования. Она покраснела, но не шевельнулась.
Затем, как если бы Зиллейби сказал ей что-то, она заговорила, будто оправдываясь:
— Но это же естественно, не правда ли?
— Моя дорогая леди, это классика! Один из величайших символов жизни, — заверил ее Зиллейби.
— А тогда поскорее убирайтесь отсюда! — выкрикнула она и заплакала.
Зиллейби колебался.
— Не могу ли я быть чем-либо…
— Можете! Убирайтесь!  — повторила она. — И уж не думаете ли вы, что я по своей воле устроила для вас это представление? — Голос ее прерывался от слез.
Зиллейби по-прежнему никак не мог решиться уйти.
— Она голодна, — сказала миссис Бринкман. — Вы бы поняли, каково это, если бы ваш ребенок был ребенком Потерянного дня. А теперь, умоляю вас, уходите.
Для продолжения разговора время было явно неподходящее. Зиллейби еще раз приподнял шляпу и исполнил наконец просьбу миссис Бринкман. Он шел, в удивлении морща лоб, чувствуя, что какая-то информация явно прошла мимо него — что-то от него скрыли.
Когда Зиллейби одолел половину подъездной дорожки к Кайл-Мэнору, внезапный гудок автомобиля заставил его отступить на обочину, чтобы пропустить машину. Та, однако, не промчалась мимо, а остановилась.
Повернувшись, он увидел не пикап торговца, как ожидал, а маленький черный автомобиль, за рулем которого сидела Феррилин.
— Дорогая! — воскликнул Зиллейби. — Очень рад тебя видеть! А я и не знал, что ты собиралась к нам. И почему мне никогда ничего не говорят…
Но Феррилин не ответила на его улыбку. Лицо ее было бледным и усталым.
— Никто и не знал, что я приезжаю. Включая и меня. Я совсем не собиралась ехать. — Она поглядела на ребенка, лежавшего в складной кроватке на сиденье рядом с ней. — Он заставил  меня приехать, — тяжело вздохнула Феррилин.

Глава 13
Одно к одному

Первой на следующий день в Мидвич из Норвича вернулась со своим ребенком доктор Маргарет Хэксби. К этому времени мисс Хэксби уже не числилась в штате Грейнджа, она уволилась оттуда два месяца назад, но тем не менее явилась именно в Грейндж и потребовала, чтобы ее приютили. Двумя часами позже приехала мисс Диана Даусон — откуда-то из окрестностей Глостера, тоже с ребенком и с требованием приюта и заботы. С ней было легче, чем с мисс Хэксби, так как она все еще состояла в штате лаборатории, хотя до конца ее отпуска оставалось несколько недель. Третьей прибыла мисс Полли Растон из Лондона, тоже с ребенком, тоже в полном расстройстве чувств, и обрела пристанище у своего дяди — преподобного Губерта Либоди.
Через день примчались еще две бывшие сотрудницы Грейнджа, тоже с детьми. Они, хотя уже и расстались с этой службой, без обиняков дали понять, что считают Грейндж обязанным обеспечить им жилье в Мидвиче. В полдень того же дня прибыла с ребенком молодая мисс Дорри, проживавшая в Давенпорте, где служил ее муж. Она заняла собственный пустующий коттедж.
А на следующий день из Дарема, захватив ребенка, приехала последняя из числа пострадавших в Потерянный день сотрудница Грейнджа. Официально она находилась в отпуске и потребовала немедленно предоставить ей помещение. Последней вернулась мисс Латтерли с ребенком мисс Лэмб, срочно покинувшая Истберн, куда она в свое время вывезла мисс Лэмб на поправку.
Отношение к этому потоку мам с детишками было сложным. Мистер Либоди тепло встретил племянницу, хотя ее приезд и повлек за собой некоторые изменения в образе жизни викария. Доктор Уиллерс был ошарашен и огорчен, равно как и миссис Уиллерс, которая боялась, что такой поворот событий заставит доктора отложить столь нужный ему отпуск, об организации которого она уже начала хлопотать. Гордон Зиллейби хранил вид человека, с завидным спокойствием изучающего интересный феномен. Без сомнения, лицом, на которое такое развитие событий оказало наибольшее воздействие, был мистер Гримм. На его физиономии поселилось выражение постоянной тревоги.
На Бернарда посыпались отчеты, требовавшие принятия срочных мер.
Джанет и я считали, что первый и, вероятно, самый трудный период уже позади, что дети появились на свет, не вызвав всеобщего любопытства к обстоятельствам их рождения, однако если Бернард по-прежнему заинтересован в сохранении тайны, то нынешнее развитие событий требует немедленного вмешательства. Необходимо разработать планы организации ухода за детьми, их воспитания и т. д., причем все это должно быть поставлено на прочную официальную основу.
Мистер Гримм сообщил, что отклонения от нормы у его сотрудниц достигли такого размаха, что без вмешательства в это дело высших сфер может завариться ужаснейшая каша.
Доктор Уиллерс посчитал необходимым изложить свои соображения в трех докладных записках. Первая была переполнена медицинской терминологией и носила сугубо официальный характер. Вторая выражала его мнение, изложенное человеческим языком, и предназначалась для лиц без медицинского образования. Среди главных положений этой записки было следующее:
«Родились живыми — 100 %, в результате чего на свет появились 31 мальчик и 30 девочек данного типа. Хотя наблюдения по необходимости имеют поверхностный характер, можно отметить следующие общие для всех детей черты.
Самое поразительное — глаза. По своему строению они, по-видимому, не отличаются от наших. Однако радужная, как мне кажется, имеет совершенно уникальную окраску — она яркого, можно сказать, светящегося золотого цвета, причем этот цвет у всех детей имеет совершенно одинаковый тон.
Волосы отменно мягкие и тонкие, по цвету приближаются к светло-русым.
Под микроскопом, в сечении, волос плоский с одной стороны и выпуклый с другой — форма, близкая к латинской букве «D». Образчики, взятые у восьми детей, идентичны. В специальной литературе мне не удалось обнаружить упоминания о таких волосах. Ногти на руках и ногах чуть более узкие, чем обычно, но ничего похожего на когтистость не наблюдается. Насколько я могу судить, они более уплощены, чем у большинства нормальных детей. Форма затылка, возможно, несколько необычна, но об этом пока рано судить с уверенностью.
В предыдущем отчете высказывалось предположение, что происхождение детей может быть связано с ксеногенезом. Удивительное сходство детей между собой доказывает, что они не являются гибридами каких-либо известных человеческих типов, равно как и все обстоятельства, сопровождавшие беременность, по моему мнению, подтверждают эту гипотезу. Дополнительные доказательства могут быть получены, когда будут определены группы крови.
Мне не удалось найти никаких сведений о возможности ксеногенеза у людей, но мне неизвестны и причины, которые сделали бы такое явление невозможным. Эта гипотеза зародилась, естественно, и у многих пострадавших женщин. Наиболее образованные из них полностью приняли версию, что они являются приемными, а не настоящими матерями. Менее образованные видят в этом нечто унизительное, а потому всячески гонят от себя мысли подобного сорта.
Примечание: все дети кажутся вполне здоровыми, хотя у них отсутствует та «пухловатость», которую было бы естественно ожидать в их возрасте.
Отношение размеров головы к размерам тела у них такое, какое обычно бывает у более взрослых детей. Странный серебристый отсвет кожи вызывает тревогу некоторых матерей, но обнаружен у всех детей и, вероятно, свойственен данному типу».
Прочтя этот доклад в полном виде, Джанет отнеслась к нему весьма критически.
— Послушайте, — заявила она, — а где же тут насчет возвращения в Мидвич матерей с детьми? И вообще, где анализ известных нам случаев вынужденных действий родителей? Нельзя проходить мимо них!
— Все это просто форма истерии, дающая начало коллективным галлюцинациям, возможно, скоротечным, — ответил Уиллерс.
— Но все матери, как образованные, так и необразованные, единодушны в том, что дети могут понуждать и понуждают взрослых к различным поступкам.
Те, которые уехали из Мидвича, вовсе не собирались сюда возвращаться. Они вернулись потому, что их заставили  вернуться. Я разговаривала со всеми прибывшими, и все они показали, что у них внезапно возникло чувство тревоги, ощущение какой-то пустоты, которая, как это почему-то им было ясно, исчезнет только в том случае, если они вернутся. Их попытки описать свои ощущения дают разные результаты, поскольку и сила воздействия, видимо, была тоже различной. Одни чувствовали удушье, другие что-то похожее на голод или жажду, третьи вроде бы слышали неприятный не прекращающийся ни на минуту шум. Феррилин утверждает, что она страдала труднопереносимым ознобом. Но при всех различиях матери понимали, что их ощущения как-то связаны с детьми, и единственный путь облегчить страдания — это приехать в Мидвич.
Это же относится и к мисс Лэмб. Ощущения у нее были такие же, но она была прикована к постели и вернуться в Мидвич не могла. И что ж? Давление переключилось на мисс Латтерли, которая не имела покоя, пока не взяла на себя роль заместительницы мисс Лэмб и не вернулась с ребенком в Мидвич.
Как только мисс Латтерли прибыла сюда и передала дитя миссис Брант, наваждение прошло, и она смогла отправиться к мисс Лэмб в Истберн.
— Если, — внушительно сказал доктор Уиллерс, — если мы станем принимать россказни старух и даже молодух за истину, если мы вспомним, что большинство домашних обязанностей смертельно однообразны и не дают пищи уму, так что любое семя, попавшее туда, может произвести на свет целые джунгли, тогда вряд ли нам стоит удивляться, что все искажено, лишено логики, как в ночном кошмаре, что вещи предстают, скорее, как символы, чем как сущности.
С чем мы столкнулись? С определенным числом женщин, ставших жертвами неслыханного и до сих пор необъясненного феномена, с определенным числом детей, не вполне схожих с обычными детьми, появившихся в результате этого феномена. Согласно хорошо известной логике, женщина хочет, чтобы ее ребенок был совершенно нормален и в то же время лучше остальных детей. И когда какая-то из этих женщин оказывается изолированной вместе со своим ребенком от товарищей по несчастью, то в ней неизбежно растет опасение, что ее золотоглазое чадо не вполне нормально по сравнению с ребятишками, которых она видит кругом. Ее подсознание возбуждено, и возбуждение достигает той точки, когда приходится либо признать данный факт, либо как-то его сублимировать. Самый простой способ — перенести Необычайное в такую обстановку, где оно перестает казаться Необычайным, если, конечно, такая обстановка существует. В нашем случае такое место есть — это Мидвич.
Поэтому они хватают своих детишек и возвращаются сюда, где все совершенно прелестно улаживается, во всяком случае, на какое-то время.
— Мне кажется, что именно такое прелестное успокоительное мы и получаем в данную минуту, — откликнулась Джанет. — А что вы скажете насчет миссис Велт?
Случай, на который намекала Джанет, произошел, когда однажды утром миссис Брант, зайдя в лавочку миссис Велт, застала хозяйку втыкающей в себя булавку и горько плачущей от боли.
Миссис Брант это показалось странным, и она почти насильно отвела миссис Велт к доктору Уиллерсу. Он дал миссис Велт успокоительное, и, когда ей стало лучше, она объяснила, что, меняя ребенку пеленки, нечаянно уколола его булавкой. И тогда, согласно ее словам, ребенок взглянул на нее в упор своими золотыми глазами и заставил  втыкать булавку в собственное тело.
— Ну уж! — возразил Уиллерс. — Если у вас есть в запасе лучшее описание истерического раскаяния вроде власяниц и т. п., я был бы рад его услышать.
— А Гарриман? — настаивала Джанет.
Гарриман однажды ввалился в хирургический кабинет Уиллерса в жутком виде. Нос сломан, выбиты несколько зубов, подбиты оба глаза. На него напали, объяснил он, трое неизвестных мужчин. Правда, кроме него, никто этих мужчин не видел. Зато двое мальчишек, случайно заглянувших в окно, болтали, что будто бы видели Гарримана, в бешенстве бьющего кулаком по собственному лицу. А на следующий день кто-то заметил на щечке гарримановского ребенка свежий кровоподтек.
Доктор Уиллерс пожал плечами.
— Если бы Гарриман объявил, что на него напало стадо розовых слонов, я бы и тут не удивился, — хмыкнул он.
— Ладно, если вы не собираетесь вносить это в свою докладную записку, я напишу особое мнение, — ответила Джанет.
Что она и сделала. Ее записка кончалась так:
«По моему мнению, равно как и по мнению других лиц, исключая доктора Уиллерса, это не проявление истерии, а объективные факты. Эту ситуацию необходимо учитывать, а не отбрасывать как несущественную. Ее нужно исследовать и искать ей объяснения. Среди слабонервных людей уже наблюдается тенденция приписывать ее сверхъестественным силам и наделять детей магическими свойствами. Такая чушь пользы не принесет и может повлечь за собой то, что Зиллейби называет «синдром сумасшедшего дома». Следует провести непредвзятое исследование».
Организация исследований, хотя и более обширного характера, была темой и третьей докладной записки Уиллерса, носившей характер явного протеста.
«Во-первых, я не понимаю, почему в это дело вмешивается военная разведка. Во-вторых, если такое вмешательство необходимо, то почему она присвоила право быть единственной заинтересованной стороной?
Подобные действия ошибочны в своей основе. Кто-то же обязан организовать детальное изучение этих детей! Я, конечно, записываю свои наблюдения, но это всего лишь наблюдения рядового практикующего врача.
Здесь нужна большая группа экспертов. Я молчал до рождения детей, так как думал (и сейчас думаю так же), что так будет лучше для всех замешанных в этом деле и, в первую очередь, для матерей. Однако сейчас нужда в молчании отпала.
Мы уже свыклись с фактами вмешательства военных в самые различные области науки, хотя в большинстве случаев оно ни к чему хорошему не ведет, однако нынешняя ситуация — случай, выходящий из ряда вон.
Просто позор, что такие события будут и дальше скрыты от общественности, а их изучение останется практически заброшенным.
Если это не пример обструкционизма, то тогда это скандал чистой воды!
Что-то должно быть предпринято, хотя бы и в рамках закона о сохранении государственной тайны, если уж это так необходимо! Пока же потрясающая возможность сравнительного изучения близнецов просто отбрасывается как ненужная тряпка.
Вспомните, сколько труда вложено в изучение простых «четверней» и «пятерней» близнецов, и взгляните на тот материал, которым мы располагаем в данном случае. Шестьдесят один близнец — все похожи так, что большинство матерей не может их различить (матери это отрицают, но тем не менее это так). Подумайте об исследованиях, которые можно провести в области сравнительного изучения воздействия окружающей среды, закаливания, общения, диеты и прочего. То, что происходит сейчас, можно уподобить сожжению еще не написанных книг. Необходимо что-то делать, пока шанс не утерян».
Обвинения вызвали немедленное появление Бернарда и длительную и весьма желчную дискуссию. Последняя закончилась тем, что доктор Уиллерс частично удовлетворился обещанием Бернарда побудить Министерство здравоохранения к быстрым и решительным действиям.

После того как все разошлись, Бернард сказал:
— Теперь, когда официальная заинтересованность Мидвичем стала более явной, может оказаться полезным (и даже позволит избежать в будущем многих осложнений) привлечение на нашу сторону симпатий Зиллейби. Как вы думаете, нельзя ли организовать встречу с ним?
Я тотчас позвонил Зиллейби, тот сразу же согласился, и после обеда я проводил Бернарда в Кайл-Мэнор и оставил их наедине. Когда через два часа Бернард вернулся в наш коттедж, он был очень задумчив.
— Ну, — спросила Джанет, — и что же вы думаете о нашей мидвичской достопримечательности?
Бернард покачал головой и посмотрел на меня.
— Просто поражаюсь Зиллейби, — сказал он. — Ваши докладные, Ричард, просто великолепны, но я сомневаюсь, что его персона получила в них правильное освещение. О, конечно, ему свойственно излишнее многословие, которое может показаться иногда, как я представляю, пустопорожним, но вы слишком много места отвели описанию манеры и слишком мало — сути.
— Сожалею, что навел вас на ложный след, — согласился я. — Беда Зиллейби в том, что суть его речей трудно ухватить, а иногда она совершенно ускользает. Очень малая часть того, что он говорит, годится для включения в докладную записку. Он зачастую упоминает о чем-то en passant, и к тому времени, когда вы начинаете обдумывать сказанное, вы уже не знаете, упомянул он это с серьезным намерением или просто проигрывал возможные гипотезы, а уж если на то пошло, то вы не уверены и в том, он ли вам на что-то намекнул или вы сами это вообразили. Вот ведь в чем тут проблема.
Бернард понимающе кивнул.
— Да, против этого трудно возразить. У меня сложилось такое же впечатление. В конце разговора он чуть ли не десять минут потратил на то, чтобы сообщить, будто он недавно пришел к мысли, что с биологической точки зрения цивилизация есть форма социального упадка. От этого он перешел к рассуждениям, что разрыв между homo sapiens и другими видами не так уж велик. Затем высказал предположение, что для нашего развития было бы лучше, если бы нам пришлось в свое время бороться за первенство с другими разумными или, по крайней мере, с полуразумными видами. Я уверен, что все это говорилось с каким-то подтекстом, но будь я проклят, если знаю — с каким!
Ясно одно — при всей своей рассеянности он почти ничего не упускает из поля зрения… Кстати, он, так же как и доктор, твердо стоит на позициях необходимости экспертного наблюдения, особенно в отношении способности детей понуждать взрослых к действиям. При этом исходит из совершенно иных предпосылок. Он не считает эти проявления следствием истерии и очень интересуется тем, что же это такое. Между прочим, вы, видимо, пропустили один факт: вам известно, что дочь Зиллейби вчера попыталась увезти своего ребенка на автомобиле?
— Нет, — сказал я. — А что значит «попыталась»?
— Только то, что, проехав шесть миль, ей пришлось вернуться обратно, отказавшись от этой затеи. Ребенку ее намерение явно не понравилось.
Феррилин выразилась так: «Очень плохо, если ребенок постоянно держится за материнский передник, но еще хуже, если мать оказывается привязанной к слюнявчику своего дитяти». Зиллейби считает, что ему придется принять меры.

Глава 14
Проблемы осложняются

Прошло не меньше трех недель, прежде чем Алану Хьюэсу удалось вырваться на уик-энд, так что намерение Зиллейби «принять меры» пришлось отложить на этот срок.
К тому времени нежелание Детей (упоминая их, местные жители стали как бы применять прописное «Д», чтобы отличить их от собственных детишек) покидать ближайшие окрестности деревушки стало общеизвестным фактом. С этим обстоятельством были связаны довольно большие неудобства, так как матери, если ей надо было поехать в Трайн или куда-нибудь еще, приходилось искать человека для ухода за ребенком. Впрочем, теперь на подобные неудобства внимания не обращали, рассматривая их как причуду или просто как еще одно затруднение в ряду других, возникающих после рождения ребенка.
Зиллейби, однако, отнесся к делу серьезнее, хотя все же дотерпел до вечера воскресенья, чтобы изложить свое мнение зятю. Уверенный в необходимости откровенного разговора, он отвел Алана к шезлонгам, расставленным под кедром на лужайке, где никто не мог им помешать. Как только они уселись, Зиллейби приступил к делу с непривычной для него прямотой.
— Вот что я хочу тебе сказать, мой мальчик: я был бы счастлив, если бы ты забрал Феррилин с собой. И чем скорее, тем лучше.
Алан посмотрел на него с удивлением, а затем нахмурился.
— Мне кажется, для меня нет ничего более желанного, чем жизнь вместе с Феррилин.
— Конечно, конечно, дружок! В этом нет никакого сомнения. Но сейчас меня занимает нечто гораздо более серьезное, чем удобства вашей личной жизни. Я думаю не о том, чего хочется кому-то из вас, а о том, что должно быть сделано, причем не столько ради тебя, Алан, сколько ради Феррилин.
— Она и сама хочет уехать. Она же пыталась сделать это однажды, — напомнил ему Алан.
— Знаю. Но она попыталась взять с собой и ребенка, а тот заставил ее вернуться точно так же, как раньше заставил приехать сюда, и точно так же, как, по-видимому, снова принудит возвратиться, если Феррилин повторит свою попытку. Если бы тебе удалось уговорить ее, мы смогли бы обеспечить здесь прекрасный уход за ребенком. Есть признаки того, что, если ребенка разлучить с матерью, он не будет пытаться, а фактически не сможет возбудить в ней эмоции более сильные, чем обычное чувство привязанности.
— Однако, если верить Уиллерсу…
— Уиллерс просто поднимает шум, чтобы отпугнуть одолевающий его страх. Он отказывается видеть то, чего видеть не хочет. Думаю, не имеет смысла даже опровергать ту казуистику, которой он надеется успокоить себя, поскольку она не выдерживает никакой критики.
— Вы предполагаете, что истерия, на которую он ссылается, не есть реальная причина возвращения Феррилин и других матерей?
— А что такое истерия? Функциональное нарушение нервной системы.
Естественно, нервная система большинства этих женщин находилась под сильнейшим стрессом, но беда Уиллерса в том, что остановился он как раз там, откуда должен был начать. Вместо того чтобы взглянуть проблеме прямо в лицо и честно спросить у себя, почему реакция матерей принимает столь причудливые формы, он прячется за дымовой завесой околичностей вроде «долгого периода подавляемой тревоги» и т. п. Я его не обвиняю. Он за это время многое перенес и так переутомился, что нуждается в отдыхе. Но это не значит, что мы можем позволить ему извращать факты, чем именно он и занимается сейчас. Например, хотя он все видел собственными глазами, ему тем не менее не хочется признать факт, что все проявления «истерии» происходят лишь в непосредственной близости от Детей.
— А это так? — в удивлении воскликнул Алан.
— Без исключения. Ощущение «давления» возникает лишь вблизи Детей.
Изолируйте ребенка от матери, освободите мать от контакта с любым  из Детей, и «давление» тут же снижается, постепенно сходя на нет. У одних женщин на это уходит больше времени, у других меньше, но исключений не бывает.
— Но я не понимаю… Я хочу сказать, каков же механизм действия?
— Понятия не имею. Можно предположить, что здесь действует что-то сходное с гипнозом, но каков бы ни был этот механизм, я совершенно уверен, что он приводится в действие сознательно и направляется самим ребенком.
Возьми, например, случай с мисс Лэмб. Когда оказалось, что она физически не в состоянии подняться с постели, давление было немедленно перенесено на мисс Латтерли, которая до этого его совершенно не ощущала, и в результате ребенок получил то, чего добивался, и вернулся в Мидвич, подобно всем остальным. А раз уж они сюда попали, то никому не удастся увезти их дальше чем на шесть миль от деревни.
Истерия, говорит Уиллерс! Она, утверждает он, начинается у одной женщины, другие бессознательно подхватывают и демонстрируют одинаковые симптомы. Однако если ребенка оставляют с соседкой, то мать может спокойно ехать в Трайн или куда ей надо, не испытывая никаких неприятных ощущений. Это, согласно Уиллерсу, происходит просто-напросто потому, что ее подсознание не ожидает ничего такого, что могло бы повредить ребенку в ее отсутствие. Вот и все.
Но я-то говорю вот о чем: Феррилин не может взять с собой Дитя, но если она решит уехать, оставив его здесь, то ничто ее не задержит. Твоя обязанность — помочь ей принять такое решение.
Алан задумался.
— А не выйдет что-то вроде ультиматума — выбор между мной и ребенком? Вам не кажется, что такое средство слишком жестоко? — спросил он.
— Мой дорогой мальчик, но ребенок-то уже предъявил свой ультиматум. То, что сделаешь ты, лишь прояснит ситуацию. Единственный возможный компромисс для тебя означает полную сдачу на милость ребенка, а в результате — неизбежность собственного переезда к нам.
— Для меня это исключается.
— Тем лучше. Феррилин, как мне кажется, вот уже несколько недель избегает думать об этой проблеме, но рано или поздно ей придется посмотреть правде в глаза. Твой долг состоит в том, чтобы помочь ей разглядеть стоящую перед ней преграду, а потом оказать содействие в ее преодолении.
Алан медленно выговорил:
— А не слишком ли много мы от нее требуем, а?
— А не слишком ли много требуют от мужа, если вдобавок он не отец ребенка?
— Хмм, — отозвался Алан.
Зиллейби продолжал:
— Кроме того, по-настоящему этот ребенок и не ее, иначе бы я не стал говорить с тобой так, как говорю. Феррилин и все прочие — жертвы мошенничества: их обманом вовлекли в совершенно немыслимое положение. Был применен тщательно продуманный жульнический прием, превративший их в то, что в ветеринарной науке именуется «матерями-хозяйками» — родство лишь чуть более интимное, чем у обыкновенных приемных матерей, но, в общем, того же порядка. Этот ребенок не имеет ничего общего ни с тобой, ни с Феррилин, за исключением того, что с помощью какого-то, пока не объяснимого приема Феррилин была поставлена в ситуацию, заставившую ее вынашивать и вскармливать чужого ребенка. Он не только не родственен вам с Феррилин, но даже не принадлежит ни к какой известной человеческой расе. Даже Уиллерс вынужден признать это.
Но если данный человеческий тип неизвестен, то сам феномен хорошо знаком — наши предки, не имевшие святой веры Уиллерса в научные каноны, даже изобрели для него особый термин. Они называли такие существа «подменными детьми», «оборотнями». И наши здешние дела не показались бы им, в отличие от нас, странными, поскольку они страдали лишь религиозным догматизмом, который куда менее догматичен, чем научный.
Идея подмены вовсе не нова, наоборот, она очень стара и имеет весьма широкое распространение, ибо вряд ли могла зародиться без повода и сохраняться так долго без подкормки время от времени новыми фактами.
Правда, случаи, когда воплощение этой идеи принимало бы такие масштабы, как у нас, неизвестны. Но количество в данном случае нисколько не влияет на качество явления; оно лишь подтверждает его. Все эти золотоглазые Дети в количестве шестидесяти одного есть чужаки и оборотни. Точнее, просто кукушата.
Дальше. Самое важное в феномене кукушки — это не то, каким образом яйцо попадает в гнездо, и не то, почему выбрано именно это гнездо.
Настоящая проблема возникает лишь после того, как кукушонок вылупится из яйца. Она состоит в том, как кукушонок поведет себя дальше. И каковы бы ни были его действия, они будут продиктованы инстинктом борьбы за существование, инстинктом, проявления которого всегда беспощадны.
Алан задумался.
— Вы и в самом деле уверены в правильности этой аналогии? — спросил он, чувствуя нарастающее беспокойство.
— Совершенно уверен, — заверил его Зиллейби.
Некоторое время оба сидели молча, Зиллейби — откинувшись на спинку шезлонга с заложенными за голову руками, Алан — глядя невидящими глазами в голубую даль.
— Хорошо, — наконец произнес Алан. — Я думаю, большинство из нас полагало, что после рождения детей все пойдет гладко. Признаюсь, сейчас все выглядит иначе. Но что вы ожидаете в будущем?
— Я не предвижу ничего определенного, но, по моим представлениям, приятного тут ждать не приходится, — ответил Зиллейби. — Кукушка выживает потому, что она безжалостна и у нее — лишь одна цель. Вот почему я надеюсь, что ты заберешь отсюда Феррилин и будешь держать ее подальше от нас.
В лучшем случае из нынешней ситуации не получится ничего хорошего. Ты должен помочь ей забыть этого оборотня, чтобы она смогла зажить нормальной жизнью. Сначала, без сомнения, ей будет трудно, но все равно не так, как если бы это было ее родное дитя.
Алан с силой разгладил ладонью морщины на лбу.
— Это очень тяжело, — сказал он. — Несмотря на известные обстоятельства, Феррилин питает к нему материнские чувства. Одновременно и чувство физической близости, и чувство ответственности, что ли…
— О, конечно! Именно так и работает этот механизм. Потому-то несчастная пичужка и доводит себя до смерти, пытаясь прокормить прожорливого кукушонка. Это и есть тот жульнический трюк, о котором я тебе говорил, — наглая эксплуатация естественного чувства. Существование такого естественного чувства необходимо для сохранения вида, но и в цивилизованном обществе мы ведь не можем давать волю всем  нашим естественным побуждениям, не так ли? В данном случае Феррилин должна воспротивиться шантажу, играющему на ее лучших чувствах.
— Если бы, — медленно заговорил Алан, — если бы дитя Анжелы оказалось одним из них, что бы вы сделали?
— То же самое, что я советую сделать тебе ради Феррилин. Забрал бы ее отсюда. Я разорвал бы связи с Мидвичем и продал бы свой дом, хотя мы оба горячо его любим. Может быть, мне еще и придется это сделать, хотя Анжела, к счастью, не связана со здешними обстоятельствами. Многое будет зависеть от развития событий. Подождем — увидим. В деталях, конечно, будущее трудно предугадать, но я не собираюсь полагаться на логические построения. Чем скорее Феррилин уедет отсюда, тем уверенней я буду чувствовать себя.
Разговаривать с ней об этом я не считаю возможным. Во-первых, это такое дело, которое вам нужно решить самим, во‐вторых, есть риск, что я, проясняя еще не вполне отчетливо видимую опасность, совершу ошибку и, например, подам ее как вызов, который следует принять. Ты же предложишь ей альтернативу. Однако если тебе трудно и ты нуждаешься в чем-то, что нужно бросить на чашу весов, мы с Анжелой готовы поддержать тебя во всем.
Алан задумчиво кивнул.
— Надеюсь, в этом не будет необходимости. Мне кажется, помощь не потребуется. Нам же обоим ясно, что долго так продолжаться не может. Теперь, когда вы меня подтолкнули, мы примем решение.
Они сидели, погруженные в глубокую задумчивость. Алан испытывал чувство освобождения благодаря тому, что его обрывочные предчувствия и подозрения были сведены в форму, требующую немедленного действия. Сильное впечатление на него произвело и то обстоятельство, что он не мог припомнить до сего дня ни одного разговора с тестем, где бы Зиллейби не смаковал одну соблазнительную гипотезу за другой, а так неуклонно придерживался бы главной темы. Такая богатая почва для множества интереснейших вопросов! Алан был уже готов задать кой-какие из них, но его остановило появление Анжелы, шедшей к ним через лужайку.
Она села в кресло рядом с мужем и попросила сигарету. Зиллейби протянул ей одну и зажег спичку. Он внимательно наблюдал, как она пускает клубы дыма.
— Какая-нибудь неприятность?
— Трудно сказать. Я только что говорила по телефону с Маргарет Хэксби. Она улизнула.
Зиллейби выгнул бровь.
— Ты хочешь сказать, что она уехала?
— Да. Позвонила мне из Лондона.
— О! — воскликнул Зиллейби и погрузился в молчание.
Алан спросил, кто такая Маргарет Хэксби.
— Ох, извините. Вы же с ней наверняка не знакомы. Это одна из молодых сотрудниц Гримма. Вернее, была ею. Из числа самых способных, как говорят. Доктор философии Маргарет Хэксби, из Лондона.
— Одна из… э-э-э… пострадавших? — спросил Алан.
— Да. И к тому же одна из самых разгневанных этим обстоятельством, — ответила Анжела. — В общем, она решила сбежать, оставив Дитя в буквальном смысле на коленях у Мидвича.
— Но откуда же ты узнала об этом, дорогая? — вмешался Зиллейби.
— Ох, она просто решила, что я наиболее подходящий объект для официального уведомления. Заявила, что звонила мистеру Гримму, но его сегодня нет. Хотела договориться насчет ребенка.
— А где ребенок сейчас?
— Там, где она квартировала. В коттедже старшей миссис Дорри.
— А она, значит, просто сбежала?
— Именно. Миссис Дорри еще ничего не знает. Придется идти и разговаривать с ней.
— Все это может повлечь большие неприятности, — сказал Зиллейби. — Предвижу панику, которая охватит женщин, приютивших этих сотрудниц. Хозяйки вышвырнут их сегодня же вечером, даже не дожидаясь повозки, чтобы забрать вещи. Как бы это оттянуть разглашение? Надо же дать время Гримму добраться до дому и что-то предпринять. В конечном счете, деревня за его девиц не отвечает, во всяком случае, непосредственно. А может, она вернется?
Анжела отрицательно покачала головой.
— Нет, эта, я думаю, никогда не вернется. Она приняла решение не под влиянием минуты, она все отлично спланировала. Ее аргументация такова: она никого не просила о переводе в Мидвич, ее сюда просто назначили. Если бы ее назначили в район, где распространена желтая лихорадка, то администрация несла бы ответственность за возможные последствия. Что ж, раз ее назначили сюда и она не по своей вине подцепила тут это , то пусть администрация и занимается этим .
— Хм, — отозвался Зиллейби, — у меня ощущение, что такая параллель вряд ли будет принята официальными кругами без возражений. Однако…
— Хэксби, во всяком случае, считает именно так. Она наотрез отказывается от ребенка. Говорит, что несет за него не бóльшую ответственность, чем за обычного подкидыша, а потому нет причин, чтобы она мирилась с его присутствием, как нет оснований требовать этого от нее, нарушая порядок ее жизни и работы.
— И при этом она собирается бросить Дитя на попечение прихода, если, конечно, не предполагает платить за него?
— Естественно, я спросила ее об этом. Она ответила, что деревня и Грейндж пусть хоть передерутся из-за ребенка, она, во всяком случае, за собой прав на него не признает. Она откажется платить за него даже медный грош, так как с юридической точки зрения такая плата может быть расценена как признание ответственности. Тем не менее миссис Дорри или другое достойное лицо, которое захочет взять ребенка к себе, будет получать в среднем два фунта в неделю, высылаемых анонимно и нерегулярно.
— Ты права, дорогая. Она все глубоко продумала, и нам придется с этим считаться. Но может ли это остаться безнаказанным? Мне представляется, что юридическая ответственность за Детей должна быть за кем-то закреплена, — но как это сделать? Может быть, следует обратиться к Службе социального обеспечения, и та, через суд, получит постановление о выплате алиментов?
— Не знаю. Но Хэксби, по-видимому, уже подумала о чем-то вроде этого. Если будут предприняты подобные шаги, она станет судиться. Утверждает, будто медицинское обследование покажет, что ребенок не ее, а отсюда вытекает положение, что раз она поставлена в ситуацию in loco parentis без ее согласия и ведома, то никакая ответственность за Дитя на нее не может быть возложена. Если же она проиграет дело, то у нее еще останется возможность начать процесс против Министерства за непринятие мер защиты, что нанесло ущерб ее личности. А может быть, за попустительство насилию или даже за сводничество. Она еще не решила, что предпочтет.
— Еще бы, — сказал Зиллейби. — Стоило бы посмотреть, какой она получит приговор по такому иску.
— Ну, по-видимому, она считает, что так далеко дело не зайдет, — призналась Анжела.
— Что ж, тут она, полагаю, права, — согласился Зиллейби. — У нас самих есть некоторый опыт в таких делах, и мы знаем, что администрация, стремясь удержать все в тайне, иногда бывает весьма решительна и дальновидна. Даже простые свидетельские показания в суде явились бы манной небесной для тысяч журналистов во всем мире. Надо думать — одно известие о таком суде сделало бы доктора Хэксби очень богатой женщиной. Бедный мистер Гримм, бедный полковник Уэсткотт! Боюсь, у них будут крупные неприятности! Интересно, достаточным ли влиянием они располагают в своих сферах?
Зиллейби погрузился на некоторое время в размышления, а потом заговорил опять:
— Дорогая, я только что разговаривал с Аланом насчет того, чтобы увезти отсюда Феррилин. Последние события делают это еще более необходимым. Если о них станет известно, то найдутся и другие, которые последуют примеру Маргарет Хэксби, не так ли?
— Да. На некоторых это может повлиять, — согласилась Анжела.
— В таком случае, особенно если предположить, что число последовательниц может быть значительным, не кажется ли тебе, что возможны контрдействия для прекращения подобного дезертирства?
— Но ведь ты сам говоришь, что они не захотят разглашать…
— Я имею в виду не власти, родная; нет, я думаю, что может произойти, если Дети так же настроены против того, чтобы их бросали, как были настроены против отъезда отсюда.
— Неужели ты думаешь?
— Не знаю. Я просто пытаюсь поставить себя на место кукушонка. В его положении я бы возмутился против любой попытки ослабить внимание к собственному комфорту и благополучию. Впрочем, для этого даже не надо быть кукушонком. Я, как ты понимаешь, только высказываю предположения, но мне кажется, следовало бы принять меры, чтобы Феррилин не оказалась в ловушке, если нечто подобное произойдет.
— Произойдет или нет, все равно ей лучше уехать, — согласилась Анжела. — Вы могли бы начать с предложения уехать на две-три недели, а там посмотрим, как станут развиваться события, — обратилась она к Алану.
— Отлично! — ответил Алан. — Пожалуй, это дает мне неплохую отправную точку. Где Феррилин сейчас?
— Я оставила ее на веранде.
Супруги смотрели, как Алан пересекает лужайку и исчезает за углом дома. Гордон Зиллейби вопросительно поднял бровь.
— Думаю, это будет нетрудно, — сказала Анжела. — Естественно, ей тоскливо без мужа. Препятствует же отъезду сознание долга. Этот конфликт мучает ее. Она очень устала.
— А как ты думаешь, насколько глубока ее привязанность к ребенку?
— Трудно сказать. В таких случаях женщина испытывает сильное давление социальных обычаев и традиций. Инстинкт самозащиты вынуждает приспосабливаться к общепринятым нормам. Что же касается личной порядочности, то для того, чтобы она заговорила, требуется какое-то время, если, конечно, ей вообще дадут право голоса.
— Но ведь ты же не Феррилин имеешь в виду? — Зиллейби, казалось, немного обиделся.
— О, она в полном порядке, я уверена. Но до нужной кондиции еще не дошла. Взглянуть правде в глаза — дело нелегкое. Она претерпела столько тягот и страданий, вынашивая Дитя, — ровно столько же, как если бы оно было ее кровным, — и теперь, после всего перенесенного, ей надо свыкнуться с мыслью, что дитя это чужое, а она — всего-навсего «хозяйка» — приемная мать. Это мучительно тяжело, и нужно время, чтобы привыкнуть к такой мысли. — Она помолчала, задумчиво глядя на лужайку. — Я каждый вечер читаю благодарственную молитву. Не знаю, куда она возносится, но мне просто хочется, чтобы где-то знали, как глубоко я благодарна.
Зиллейби взял ее за руку. После нескольких минут молчания он произнес:
— Интересно, существует ли более глупая и безграмотная катахреза, чем выражение «Мать-Природа»? Ведь именно потому, что Природа сурова, безжалостна и жестока — гораздо больше, чем это можно себе представить, — возникла необходимость создать цивилизацию. Про диких животных говорят, что они жестоки, но самое свирепое животное кажется почти домашним в сравнении с жестокостью человека, скажем, потерпевшего кораблекрушение. Жизнь насекомых — бесконечный процесс воспроизводства невообразимого ужаса. Нет более лживой концепции, нежели восхваления чувства успокоения, навеваемого на нас Матерью-Природой. Ведь каждый вид стремится выжить и добивается этой цели всеми доступными ему средствами, как бы жестоки они ни были, разве что инстинкт самосохранения почему-либо слабеет в борьбе с другими инстинктами.
Анжела воспользовалась паузой, чтобы с некоторым нетерпением в голосе перебить его:
— Надеюсь, что ты ведешь разговор к чему-то определенному, Гордон?
— Да, — согласился Зиллейби. — Я опять возвращаюсь к кукушкам. Кукушки — беспощадные борцы за существование. Они сражаются столь безжалостно, что, если гнездо «заражено» ими, с ним нужно поступать однозначно. Я, как ты полагаешь, гуманист. Думаю, что меня можно назвать и человеком добрым по натуре.
— Без сомнения, Гордон!
— К этому следует добавить еще, что я — человек цивилизованный. По всем вышеуказанным причинам я не могу заставить себя одобрить то, что должно быть сделано. И также, даже с учетом правильности этого поступка, не сможет одобрить это и большинство людей. Поэтому, подобно бедной самочке зарянки, мы будем кормить и выращивать чудовище, предавая таким образом свой собственный биологический вид. Странно, не правда ли? Утопить помет котят, ничуть не опасных для нас, мы можем, а этих кукушат будем вскармливать со всей добросовестностью, на какую только способны.
Несколько секунд Анжела сидела словно окаменевшая. Потом повернула голову к мужу и окинула его долгим внимательным взглядом.
— Ты имеешь в виду, что… Ты хочешь сказать, что нам следовало бы… Гордон?..
— Да, родная.
— Но ведь это же на тебя совсем не похоже!
— Об этом я уже говорил. Но и с такой ситуацией мне еще не приходилось сталкиваться. Я вдруг понял, что выражение «живи и давай жить другим» отражает ту беззаботность, которую могут позволить себе лишь люди, живущие в полной безопасности. И обнаружил, что, когда я ощущаю — с той остротой, которую не ожидал ощутить никогда, — что моему положению «венца творения» угрожают, мне это совсем не по душе.
— Но, Гордон, милый, я уверена, что ты преувеличиваешь. В конце концов, всего лишь несколько не совсем обычных детей…
— Которые могут по своей воле вызывать неврозы у взрослых женщин (да не забудь еще и Гарримана) для того, чтобы те выполняли их желания!
— Но эта способность может исчезнуть, когда они повзрослеют. Мы же нередко слышим о странных проникновениях в чужую психику, о внезапно возникающих симпатиях…
— В отдельных случаях — возможно. Но не в шестидесяти одном. Нет, тут и не пахнет нежной симпатией, тут нет и намека на будущее безоблачное счастье. Это самые расчетливые, самые эгоистичные и самые практичные дети, каких кто-либо когда-либо встречал. И в то же время самые очаровательные с виду, что неудивительно, ведь они могут получить все, что им нужно. Сейчас они в том возрасте, когда их потребности очень ограниченны, зато потом… Ладно, потом мы увидим.
— Доктор Уиллерс говорит, — начала Анжела, но Зиллейби нетерпеливо прервал ее:
— Уиллерс безукоризненно выполнял свою роль на первом этапе, так безукоризненно, что позволил себе распуститься и теперь прячет голову в песок, как страус. Его вера в гипотезу истерии практически приобрела патологический характер. Надеюсь, отдых пойдет ему на пользу.
— Но, Гордон, он, по крайней мере, хоть пытается что-то объяснить.
— Дорогая моя, я — человек терпеливый, но не надо испытывать мое терпение так долго. Уиллерс никогда не пытался что-либо объяснить. Он смирился с определенными фактами, когда их уже нельзя было отрицать, но все остальное он просто отбросил прочь, а это уж с наукой ничего общего не имеет.
— Но должно же быть объяснение?
— Безусловно.
— У тебя на этот счет есть какие-нибудь мысли?
— Боюсь, что не особенно утешительные.
— Но какие?
Зиллейби покачал головой.
— Я еще не готов, — сказал он. — Но поскольку ты относишься к женщинам, умеющим держать язык за зубами, я задам тебе вопрос. Если бы ты решила бросить вызов верхушке общества, отличающегося высокой стабильностью и отлично вооруженного, что бы ты сделала? Решилась бы на столкновение с ним, так сказать, на его условиях, затеяв, вероятно, очень дорогую и безусловно разрушительную войну? Или, если время не играет большой роли, ты предпочла бы воспользоваться какой-то другой, более тонкой тактикой? И не попробовала ли бы ты в этом случае внедрить своего рода пятую колонну, чтобы атаковать это общество изнутри?

Глава 15
Назревают новые проблемы

В течение нескольких следующих месяцев в Мидвиче произошло немало перемен.
Доктор Уиллерс временно передал свою практику заместителю — молодому человеку, который помогал ему в дни кризиса, а сам в сопровождении миссис Уиллерс, в состоянии нервного истощения и полностью разочарованный действиями администрации, отбыл в длительный отпуск, который, как поговаривали, мог обернуться кругосветным путешествием.
В ноябре вспыхнула эпидемия гриппа, унесшая трех взрослых жителей деревушки и трех Детей. Одним из них был сын Феррилин. За ней послали, она немедленно примчалась, но было поздно — сына в живых Феррилин не застала.
Двумя другими умершими были девочки.
Задолго до этого, однако, произошла сенсационная эвакуация Грейнджа.
Это был великолепный образчик функционирования закрытой организации.
Научные работники узнали о предстоящем отъезде в понедельник, фургоны прибыли в среду, а к уик-энду главное здание и новые дорогие лаборатории смотрели на деревню окнами без занавесей, были совершенно пусты и оставляли у селян впечатление, что они стали свидетелями волшебной пантомимы, ибо мистер Гримм и его штат тоже исчезли без следа, оставив после себя лишь четверых золотоглазых детишек, которым еще предстояло найти себе приемных родителей.
Неделей позже какая-то костлявая супружеская пара по фамилии Фримены въехала в коттедж, освобожденный мистером Гриммом. Фримен представился как медик, интересующийся социальной психологией, а жена его, как оказалось, была доктором медицины. Нам осторожно дали понять, что в задачу четы входит изучение развития Детей по заданию какой-то таинственной государственной организации. Этим они, видимо, и занимались, причем в весьма своеобразной манере. Высматривали и подглядывали, шляясь по деревне и нередко напрашиваясь в коттеджи. Частенько их видели в сквере, всегда одинаково бодрых и бдящих. Фримены отличались какой-то агрессивной сдержанностью, граничившей с конспиративностью. Их тактика уже спустя неделю вызывала к ним всеобщее недоброжелательство и заслужила им кличку «проныры». Другой присущей им чертой было безграничное упорство: они держались очень настороженно и, несмотря на полное отсутствие какого-либо поощрения со стороны мидвичцев, все же добились определенного статуса, основанного на признании невозможности от них отделаться.
Я проверил их у Бернарда. Он сказал, что с его департаментом они не связаны, но действительно имеют официальное задание. Мы решили, что если Фримены есть единственный результат требования Уиллерса глубоко исследовать феномен Детей, то отрадно сознавать, что Уиллерсу удалось покинуть Мидвич до их приезда.
Зиллейби предложил Фрименам, как и некоторым другим лицам, кооперировать усилия, но успеха не добился. Какой бы департамент ни абонировал Фрименов, он имел в их лице чемпионов по таинственности, нам же казалось, что, как бы высоко ни ценилась сдержанность в высших сферах, хоть некоторая общительность принесла бы им куда более ценную информацию при затрате гораздо меньших усилий. И все же, насколько мы понимали, они могли передавать куда-то весьма ценные наблюдения. Так что нам оставалось только предоставить им и впредь вынюхивать в избранной ими манере.
Как бы ни были интересны для науки Дети в первый год своей жизни, они почти не давали пищи для новых опасений. Исключая стойкое сопротивление любым попыткам увезти их из Мидвича, новые свидетельства их способности к внушению были редки и слабы. По словам Зиллейби, Детишки были удивительно разумны и самостоятельны, но только до тех пор, пока за ними хорошо ухаживали и выполняли все их желания.
На этой стадии в них не замечалось почти ничего, что могло подкрепить зловещие предсказания старух или выраженные более пространно и красиво, но почти такие же мрачные прогнозы самого Зиллейби. Убаюканные мирным течением времени, Джанет и я, равно как и многие другие, стали думать, не ошиблись ли мы и не угасают ли необыкновенные свойства Детей, чтобы исчезнуть совсем, когда те повзрослеют.
И вот тогда-то, в начале лета следующего года, Зиллейби сделал открытие, по-видимому, ускользнувшее от внимания Фрименов, несмотря на их вдохновенное вынюхивание.
В один прекрасный солнечный день Зиллейби появился в нашем коттедже и стал безжалостно тащить нас на улицу. Я протестовал против нарушения моего рабочего распорядка, но от Зиллейби не так-то легко отделаться.
— Знаю, дружище, знаю. У меня у самого перед глазами маячит лицо моего издателя, орошенное потоками слез. Но то, что я хочу вам показать, — очень важно. Мне нужны надежные свидетели.
— Свидетели чего? — спросила Джанет без всякого энтузиазма. Но Зиллейби только головой помотал:
— Никаких предварительных объяснений не будет. Я просто хочу, чтобы вы присутствовали при опыте, а выводы сделаете сами. Вот здесь, — он стал рыться в карманах, — наша аппаратура.
Он выложил на стол маленькую, украшенную изящной инкрустацией деревянную шкатулочку, размером в половину спичечного коробка, а также простенькую головоломку, составленную из двух толстых проволок, изогнутых так, чтобы они образовали, казалось, нерасторжимое целое, хотя, поставленные в определенное положение, они легко разъединялись. Он взял деревянную шкатулочку и потряс ее. Внутри что-то забренчало.
— Там внутри леденец, — сказал Зиллейби. — Все это бесполезный продукт изобретательного гения японцев. Никаких внешних следов, что шкатулочка открывается, нет, но, если сдвинуть этот кусочек инкрустации, она легко откроется, и в награду вы получите леденец. Зачем нужна такая игрушка, поистине, могут знать только японцы. Но для нас, я полагаю, она может оказаться весьма полезной. Ну, кого из детей мужского пола мы навестим первым?
— Ни один из Детишек не достиг еще и года, — холодно указала Джанет.
— Во всех отношениях, исключая, так сказать, календарный возраст, Дети, как вам известно, соответствуют хорошо развитым двухлеткам, — возразил Зиллейби. — Да к тому же то, что я хочу сделать, не является в полном смысле тестом на интеллект. Хотя, возможно… — Зиллейби не закончил фразу. — Должен сказать, что я не вполне уверен в точном значении теста. Впрочем, это не важно. Назовите ребенка.
— Ладно. Пусть будет ребенок миссис Брант. — И мы отправились к ней.
Миссис Брант провела нас в маленький садик, где ребенок играл на газоне в манежике. Выглядел он, как и говорил Зиллейби, крупным двухлеткой, причем очень сообразительным. Зиллейби протянул ему деревянную коробочку. Ребенок взял ее, осмотрел, обнаружил, что в ней что-то стучит, и в восторге принялся трясти. Мы с интересом наблюдали, как он пытался ее открыть. Зиллейби дал ему поиграть немного и отобрал все еще не открытую коробочку, в обмен протянув леденец.
— Не понимаю, что нам это дает, — сказала Джанет, когда мы вышли.
— Терпение, дорогая, — с упреком откликнулся Зиллейби. — Кого мы навестим теперь? Только тоже мальчика.
Джанет предложила дом викария.
— Не годится. Там наверняка будет и девочка Полли Растон.
— Ну и что? Уж очень вы сегодня таинственны, — сказала Джанет.
— Просто хочу, чтобы мои эксперты ни в чем не сомневались, — отозвался Зиллейби. — Выбирайте другого.
Мы остановились на старшей миссис Дорри. Там Зиллейби повторил всю процедуру, но ребенок, поиграв немного коробочкой, протянул ее Зиллейби обратно и выжидающе посмотрел на него. Зиллейби, однако, коробочку не взял, а показал, как она открывается, после чего позволил ребенку открыть ее самому и взять леденец. Затем положил в коробочку новый леденец и опять протянул ребенку.
— Попробуй-ка еще раз, — предложил он, и мы увидели, как ребенок легко открыл ее, получив в награду вторую конфету.
— Теперь, — сказал Зиллейби, — пойдем обратно к экземпляру номер один — к ребенку Брантов.
В садике миссис Брант он снова предложил сидящему в манежике ребенку шкатулочку — точно так же, как сделал это в первый раз. Ребенок охотно ее взял. Ни минуты не колеблясь, он нашел нужный кусочек инкрустации, сдвинул его и достал леденец так, как будто проделывал это уже десятки раз.
Зиллейби поглядел на наши удивленные лица и чуть заметно подмигнул. Потом мы вышли на улицу, где он перезарядил игрушку.
— Хорошо, — сказал он, — назовите еще какого-нибудь мальчика.
Мы навестили еще трех в разных концах деревни. Ни один из них не выразил удивления при виде коробочки, все они открывали ее так, будто давно были знакомы с ней, и без промедления уверенно извлекали содержимое.
— Любопытно, не правда ли? — заметил Зиллейби. — Теперь проверим девочек.
Мы повторили ту же процедуру, за исключением того, что секрет коробочки был показан не второй, а третьей девочке, после чего все пошло так же, как в первой серии опытов.
— Поразительно, да? — ухмылялся Зиллейби. — Не хотите ли теперь воспользоваться проволочной головоломкой?
— Может быть, потом, — ответила Джанет. — Я сейчас попила бы чайку. — И мы с Зиллейби вернулись в наш коттедж.
— Идея с коробочкой очень хороша, — скромно похвалил себя Зиллейби, поглощая сандвич с огурцом. — Простенькая, неопровержимая и работает, как часы.
— Означает ли это, что вы испытывали на них и другие идеи? — спросила Джанет.
— О, очень многие. Одни из них были чрезмерно сложны, другие не очень убедительны. А кроме того, сначала я исходил из не вполне правильных предпосылок.
— А сейчас вы уверены в их правильности? Дело в том, что я в своих выводах сомневаюсь, — сказала Джанет. Он взглянул на нее.
— Думаю, что и у вас, да и у Ричарда тоже они есть, и не надо бояться выразить их вслух.
Он взял другой сандвич и бросил на меня вопросительный взгляд.
— Полагаю, — ответил я ему, — вам угодно, чтобы я сказал, будто эксперимент доказывает, будто то, что известно одному мальчику, становится известным всем остальным мальчикам, но остается тайной для девочек. И наоборот. Ну, ладно. Эксперимент демонстрирует, по-видимому, именно это, если тут нет какого-нибудь подвоха.
— Дорогой друг!..
— Ладно, ладно, но согласитесь — то, что, по-видимому, он доказывает, слишком значительно, чтобы проглотить одним глотком.
— Понимаю. Разумеется, я-то приближался к этому выводу постепенно, — кивнул он.
— Но, — спросил я, — вы ожидали от нас именно этого вывода?
— Конечно, дружище. Это же яснее ясного. — Он вытащил из кармана проволочную головоломку и бросил ее на стол. — Возьмите ее и попытайтесь сами повторить тот же опыт, а еще лучше разработайте собственный тест и проведите его. Вы обнаружите, что выводы, во всяком случае, предварительные, будут так же неопровержимы.
— Проглотить всегда легче, чем переварить, — сказал я, — но будем рассматривать это как гипотезу, которую мы примем для начала.
— Подожди, — вмешалась Джанет. — Мистер Зиллейби, неужели вы утверждаете, будто все, что я скажу одному мальчику, станет тут же известно всем остальным?
— Естественно, но только в том случае, если это будет нечто, достаточно простое и понятное для данного возраста.
Джанет отнеслась к сказанному в высшей степени скептически. Зиллейби вздохнул.
— Всегда одно и то же, — сказал он. — Линчуйте Дарвина — и этим вы опровергнете теорию эволюции. Но я же сказал, вы можете воспользоваться собственными тестами. — Он повернулся в мою сторону. — Вы что-то говорили о гипотезе?
— Да, — отозвался я. — Вот вы сказали, что эти выводы носят предварительный характер, а что же дальше?
— Я бы сказал, что один из этих выводов может иметь последствия, способные опрокинуть всю нашу социальную систему.
— А может, это более высокая форма взаимопонимания, которое иногда наблюдается у близнецов? — спросила Джанет.
Зиллейби отрицательно покачал головой.
— Думаю, что нет. Разве что развитие зашло столь далеко, что это чувство приобрело совершенно новое качество. Кроме того, здесь мы имеем не одну-единственную группу en rapport, перед нами две отдельные группы en rapport, явно не контактирующие друг с другом. Если это так, а мы видели, что это так, немедленно возникает вопрос: в какой степени каждый из Детей является личностью? Физически каждый из них индивидуален, это ясно, но как обстоит дело в других отношениях? Если он имеет общее сознание с другими членами группы вместо того, чтобы общаться с ними при помощи гораздо менее совершенных средств, как это делаем мы, то можно ли считать, что он наделен собственным разумом, то есть индивидуальностью в том виде, в котором мы ее понимаем? Представляется вполне очевидным, что если А, Б и В имеют общее сознание, то все, что говорит А, одновременно с ним думают Б и В. И точно так же действия, предпринятые Б в определенных условиях, есть те самые действия, которые произвели бы в тех же условиях А и В, лишь с теми вариациями, которые могут возникнуть из-за физических различий между ними. Последние же могут оказаться и весьма значительными, ибо, как известно, поведение во многом зависит от работы желез и других факторов физиологического порядка.
Другими словами, когда я обращаюсь с вопросом к одному из Детей, ответ я могу получить от любого из них. Если я попрошу его что-то сделать, то все мальчики выполнят работу одинаково, хотя, возможно, несколько лучший результат будет у того, у которого физическая координация выше, однако при таком близком сходстве, как у Детей, физические различия должны быть незначительны. Я клоню вот к чему: мне будет отвечать не личность, мою просьбу выполнит не личность, а лишь какая-то часть целого. И в этом факте заключена возможность постановки многих вопросов и определения многих последствий для будущего.
Джанет нахмурилась:
— И все же я не вполне…
— Тогда я попробую подойти с другой стороны, — ответил Зиллейби. — Нам кажется , что перед нами пятьдесят восемь крошечных личностей, но внешность обманчива, и мы обнаруживаем, что на самом  деле перед нами лишь две личности, два существа — мальчик и девочка, причем мальчик состоит из тридцати комплектующих деталей, имеющих физическую структуру и внешность мальчиков, а девочка имеет двадцать восемь таких частей.
Наступила пауза.
— Мне это трудно понять, — сказала Джанет, тщательно выбирая самое мягкое определение из всех возможных.
— Еще бы! — согласился Зиллейби. — Мне это тоже далось нелегко!
— Послушайте, — сказал я после новой паузы. — Вы это всерьез? Мне кажется, вы пытаетесь внести в разговор своего рода драматизирующую образность.
— Нет, я говорю о фактах, причем сначала я представил вам все доказательства.
Я покачал головой.
— Вы показали лишь то, что они могут сноситься друг с другом, пользуясь средствами, которых я не знаю. Переход от этого к вашей теории отсутствия индивидуальности, по-моему, логически… плохо обоснован.
— Если учитывать только одно доказательство, то, возможно, вы и правы. Однако следует помнить, что вы видели только один тест, я же провел их множество, и ни один из них не противоречил теории, которую я назвал теорией коллективной индивидуальности. Более того, она вовсе не такая странная per se, как это кажется на первый взгляд. Это просто хорошо известная уловка эволюции, дабы обойти возникшее препятствие на пути развития. Существует немало форм, которые с первого взгляда кажутся индивидуальными, а на деле оказываются колониями. Некоторые же формы вообще не могут существовать, если не создадут колоний, действующих как единое целое.
Разумеется, наиболее яркие примеры можно найти только среди низших организмов. Но почему, собственно, таким способностям не возникнуть и у высших видов? Очень близки к такому феномену некоторые насекомые. Законы физики мешают увеличению размеров последних, и они компенсируют это, взаимодействуя в группах. Мы и сами сознательно, а не инстинктивно объединяемся в группы в тех же целях. Так почему бы природе не разработать более эффективный метод, чем тот, с помощью которого мы неуклюже пытаемся преодолеть нашу индивидуальную слабость? Возможно, это еще один случай, когда природа копирует искусство.
В конце концов, мы же и сами столкнулись с преградой для нашего дальнейшего развития, причем столкнулись уже довольно давно. И если мы не хотим, чтобы началась настоящая стагнация, нужны какие-то обходные пути.
Одним из них могло бы быть, как считают некоторые специалисты, увеличение продолжительности жизни человека лет этак до трехсот. Без сомнения, продление жизни индивидуума весьма привлекательно с точки зрения такого детерминированного существа, как человек. Но могут быть и другие пути, возможно, не совпадающие с той линией эволюции, которая свойственна низшим животным, но вероятность которых тем не менее нельзя исключить полностью. Разумеется, предположить с полной уверенностью, что такой путь будет успешно реализован, — невозможно…
По выражению лица Джанет я понял, что она уже отключилась. Когда Джанет приходит к выводу, что собеседник несет чепуху, она мгновенно, дабы не тратить бесполезных усилий разобраться в болтовне, опускает непроницаемый мысленный занавес. Я же, поглядывая время от времени в окно, все еще пытался понять суть высказываний Зиллейби.
— Мне кажется, — сказал я наконец, — я чувствую себя хамелеоном, которого поместили в среду, цвет которой он никак не может сымитировать. Если я правильно понял, вы хотите сказать, что в каждой из этих групп сознание каким-то образом как бы замкнуто. Значит ли это, что «мальчик» имеет нормальную мозговую деятельность, усиленную в тридцать раз, а «девочка» — в двадцать восемь?
— Думаю, нет, — вполне серьезно ответил Зиллейби. — Конечно, их нормальная деятельность, благодарение Богу, не усилена в тридцать раз — подобную штуку просто невозможно вообразить. Вероятно, какое-то развитие интеллекта происходит, но на данной стадии исследования установить темп роста не представляется возможным. Не уверен, можно ли это будет сделать в дальнейшем. Если подобный рост существует, он грозит нам чудовищными переменами. Но что мне кажется более важным для ближайшего будущего, так это уже продемонстрированная нам способность повышать напряжение воли, потенциальные последствия которой представляются мне в высшей степени серьезными. Пока нам не известен механизм, при помощи которого Дети навязывают нам свою волю, но я думаю, что, изучив его, мы обнаружили бы, что когда определенное волевое усилие сконцентрировано в одном «сосуде», то происходит осуществление знаменитого гегелевского закона — по достижении какого-то порога количество дает новое качество. В данном случае — порабощение чужой воли.
Это, должен признаться, чистая спекуляция, но я предвижу, что тут откроется обширное поле для опытов и размышлений.
— Все это представляется мне невероятно сложным, разумеется, в том случае, если вы правы.
— В деталях, в механике — да, — согласился Зиллейби, — но в принципе, я полагаю, сложность не так велика, как кажется на первый взгляд. В конце концов, согласитесь, главное качественное отличие человека — наличие сознания.
— Разумеется, — согласился я.
— Что ж, дух, сознание — они ведь живые, они не могут быть статичны, это нечто либо постепенно развивающееся по восходящей, либо постепенно атрофирующееся и исчезающее. Эволюция духа предполагает неизбежное появление духа еще большего. Предположим, что этот еще больший дух, это суперсознание, попытается появиться на жизненной сцене. Такая конструкция, как организм обычного человека, не годится для его воплощения. Супермена же, чтобы вместить такое сознание, пока не существует. Разве не может быть, что из-за отсутствия единого «помещения» его место займет группа людей? Ну, представьте, будто энциклопедия переросла границы одного тома.
Если это возможно, то вполне вероятны и два суперсознания, обитающие в двух разнополых группах.
Он замолчал, наблюдая в открытое окно, как шмель перелетает с одного цветка лаванды на другой. Потом задумчиво добавил:
— Я много думал об этих группах. Мне даже показалось, что было бы полезно найти какие-то названия для этих суперсознаний. Естественно, выбор имен обширен, но из этого множества только два прочно и хорошо легли в мою память. Я все время думаю об Адаме и Еве.

Через два или три дня после этого разговора я получил письмо с извещением, что работа в Канаде, о которой я давно мечтал, ждет меня, если я приеду туда без промедления. Я отбыл, оставив Джанет в Англии заканчивать дела, после чего она должна была приехать ко мне.
Прибыв в Канаду, она привезла из Мидвича очень мало новостей, если не считать внезапно вспыхнувшую войну между Фрименами и Зиллейби.
Похоже, Зиллейби познакомил Бернарда со своими наблюдениями. К Фрименам обратились с запросом, и они инстинктивно заняли по отношению к его гипотезе отрицательную позицию. Потом Фримены, видимо, провели несколько собственных тестов, и все заметили, что настроение этой парочки стало портиться день ото дня.
— Предполагаю, однако, что до мысли об Адаме и Еве они все же не додумались, — добавила Джанет. — Бедный старичок Зиллейби! За что вечно буду благодарить Провидение, так это за нашу в высшей степени своевременную поездку в Лондон. Ты только вообрази, ведь я могла стать мамашей одной тридцатой части Адама или одной двадцать восьмой — Евы! Так возблагодарим же Господа Бога за то, что мы выбрались из этой катавасии. Хватит с меня Мидвича! Надеюсь, никогда больше не услышу о нем ни единого слова!

Часть вторая

Глава 16
Нам уже девять

На протяжении последних нескольких лет те визиты на родину, которые нам удалось нанести, были коротки, проходили в спешке и заключались преимущественно в беготне от одного родственника к другому, причем в перерывах приходилось еще выкраивать время для деловых встреч. В Мидвиче я не бывал, да и, по правде говоря, почти не вспоминал о нем. Но на восьмой год после нашего отъезда из Англии мне удалось выбраться на родину на целых шесть недель, и однажды на Пиккадилли я столкнулся нос к носу с Бернардом Уэсткоттом.
Мы зашли в его клуб, чтобы отметить встречу. Во время разговора я спросил его о Мидвиче. Признаюсь, я ожидал услышать, что все дело кончилось полным провалом, ибо в тех редких случаях, когда я вспоминал эту деревушку, она и ее обитатели казались мне столь же нереальными, как рассказ, представляющийся в детстве чистой правдой, а потом обнаруживший свою полную надуманность. Я был готов услышать, что за Детьми больше не тянется шлейф чего-то необычайного, что, как это нередко бывает с вундеркиндами, ожидания не принесли плодов и что, несмотря на многообещающее начало и обнадеживающие признаки, они превратились в ватагу обычных деревенских ребятишек, от которых отличаются разве что внешностью.
Бернард помолчал с минуту, а потом сказал:
— Случилось так, что я завтра как раз должен побывать там. Хочешь, съездим вместе, навестишь старых друзей, ну и так далее?
Джанет гостила в Шотландии у старинной подруги, бросив меня на произвол судьбы, а никаких особых планов у меня не было.
— Значит, ты все же приглядываешь за деревушкой? Пожалуй, я бы съездил и перекинулся парой слов с ними со всеми. Как там Зиллейби? Жив, здоров?
— Еще как! Он принадлежит к категории «законсервированных», способных жить вечно, ничуть не меняясь.
— Последний раз, когда я его видел, если, конечно, не считать прощания перед отъездом, он находился в плену сумасброднейшей гипотезы коллективной индивидуальности, — вспомнил я. — Старый фокусник! Ему удается заставить самые экзотические концепции звучать вполне убедительно. Если мне не изменяет память, что-то такое насчет Адама и Евы.
— Вряд ли он изменился, — ответил мне Бернард, но дальнейшего разговора на эту тему не поддержал. Вместо этого он сказал: — Боюсь, мне предстоит довольно мрачная поездка — коронерское следствие. Впрочем, тебе это не помешает.
— Кто-нибудь из Детей? — спросил я.
— Нет, — покачал он головой. — Транспортное происшествие с одним из местных парней по фамилии Паули.
— Паули? — повторил я. — Ах да, помню. У них ферма за деревней, по направлению к Оппли.
— Именно так. Очень печальная история.
Мне показалось бестактным выспрашивать у него, какое отношение он имеет к следствию, поэтому я не возразил, когда он перевел разговор на мою канадскую жизнь.
Утром следующего прелестного летнего дня мы, позавтракав, отправились в Мидвич. В машине Бернард почувствовал себя свободнее, чем в клубе, и разговаривал откровеннее.
— В Мидвиче ты увидишь кой-какие изменения, — предупредил он меня. — В вашем бывшем коттедже теперь живет супружеская пара по фамилии Уэлтоны. Он — резчик, она занимается керамикой. Не помню, кто живет сейчас в коттедже Гримма, после Фрименов там сменились несколько жильцов. А вот что тебя удивит, так это Грейндж. У входа висит новая вывеска: «Грейндж — особая школа Министерства образования».
— Вот как? Неужели для Детей? — спросил я.
— Вот именно, — подтвердил он. — «Экзотическая концепция» Зиллейби выглядит сейчас куда менее странной, чем казалась когда-то. Фактически она обернулась своего рода сенсацией, к стыду Фрименов. Она выставила их в истинном свете, так что им пришлось уехать и спрятаться в какой-то дыре.
— Ты имеешь в виду эту бредятину об Адаме и Еве? — спросил я, не веря своим ушам.
— Не вполне. Я имею в виду две ментальные группы. Наличие этих двух внутренне связанных групп тогда полностью подтвердилось. Они существуют и по сей день. Примерно в два года один из мальчишек научился читать несложные слова…
— В два года! — вскричал я.
— В соотношении к четырем у обычных детей, — напомнил мне Бернард. — А на следующий день оказалось, что все мальчики умеют делать то же. С тех пор прогресс удивителен. Прошло несколько недель, научили читать одну из девочек, и тут выяснилось, что читают все. Потом один малыш узнал, как надо ездить на велосипеде, и тут же все мальчики великолепно, с первой же попытки, освоили это дело. Миссис Бринкман обучила свою девочку плавать, все прочие девчонки немедленно обнаружили такое же умение, а мальчишки не могли до тех пор, пока не обучился один из них, тогда заплавали все. С той минуты, как Зиллейби указал на эту способность, сомнений ни у кого не осталось. Явление это было и будет, а не прекращающиеся споры на всех уровнях происходят, скорее, из-за утверждения Зиллейби, будто каждая группа представляет собой целостную личность. Такое мало кто может переварить. Что-то вроде передачи мыслей — пожалуйста; высокая степень взаимопонимания — извольте; некоторое число особей с какой-то пока неизвестной формой связи — сколько угодно! Только ни в коем случае не цельность, состоящая из физически отдельных частей. Идея почти ни у кого не находит поддержки.
Я не выказывал удивления, и он продолжал:
— Как бы там ни было, дебаты носят преимущественно академический характер. Бесспорно, что у Детей действительно существует тесный внутригрупповой контакт. Поэтому отдавать их в обычную школу было бессмысленно — через несколько дней после их появления в Оппли или Стауче повсюду разнеслись бы слухи. Пришлось впутать в дело Министерство образования и Министерство здравоохранения, в результате чего Грейндж снова открылся, но уже в виде симбиоза школы и Центра социальной защиты и изучения Детей.
Дело пошло лучше, чем можно было ожидать. Даже при вас уже было ясно, что Дети скоро доставят немало хлопот. У них совсем иное чувство общности, их поведение по природным особенностям отличается от нашего. Узы между собой для них намного важнее чувств, которые они испытывали к своим семьям. В некоторых семьях детей и не любили вовсе. Они не вписались в семейные отношения, не стали членами семьи, ибо были совсем другими.
В компании с обыкновенными ребятишками из тех же семей они тоже смотрелись плохо. Напряженность явно нарастала. Кто-то из Грейнджа выдвинул идею устроить пансионат для Детей. Не потребовалось ни нажима, ни уговоров — туда могли переселяться те, кто хотел, и очень скоро там оказалось около десятка Детей. Постепенно к ним переселились все. Похоже, они сами осознавали, что с жителями деревни у них мало общего, и, естественно, тяготели к своим.
— Очень неординарная организация. А что думают по этому поводу мидвичцы?
— Поначалу кое-кто возражал, причем, скорее, из моральных соображений, чем по делу. Большая часть вздохнула с облегчением, что с них сняли ответственность, которая их, в общем-то, страшила, хотя они в этом и не признавались. Некоторые же искренне любили своих Детей и сейчас еще любят, а потому огорчились. Но большинство выносили их с трудом. Никто, конечно, и не пытался отговаривать их от переезда в Грейндж — это было безнадежно. Там, где матери любили своих Детей, Дети сохранили с ними хорошие отношения и появляются в своих прежних семьях, когда захотят. Но в основном Дети окончательно разорвали все прежние контакты.
— Ничего более удивительного в жизни своей не слыхал, — сказал я.
Бернард улыбнулся.
— Ну, если ты поднатужишься, то вспомнишь, что начало истории тоже было не из обыкновенных, — напомнил он.
— А чем с ними занимаются в Грейндже? — спросил я.
— Во-первых, это, как написано на вывеске, прежде всего школа. У них большой штат учителей, воспитателей, специалистов по социальной психологии и так далее. Кроме того, к ним приезжают очень известные ученые и читают небольшие курсы по разным предметам. Классы сначала были организованы по типу обычных школ, но потом кто-то сообразил, что в этом нет никакой надобности. Теперь на каждый урок ходит один мальчик и одна девочка, а остальные через них узнают все то, о чем говорится на уроке. Таким образом оказалось возможным одновременно вести не один урок, а несколько. Можно обучать одновременно, скажем, шесть пар шести разным предметам, а остальные будут спокойно отсортировывать и поглощать поступающие знания, так что все получается как надо.
— Господи! Так они, должно быть, впитывают в себя знания, как промокашка, при таких темпах обучения.
— Вот именно. Кое у кого из учителей прямо мурашки по спинам бегут.
— И все же вам как-то удается держать это в тайне?
— На уровне масс — да. У нас еще до сих пор сохраняется в силе соглашение с прессой, да и сама история, с точки зрения газетчиков, уже не имеет привкуса той сенсационности, которая была в свое время. Что до ближайшего окружения Мидвича, то тут потребовалась некоторая подпольная подготовка. Репутация Мидвича никогда не блистала — мягко говоря, жители соседних селений называли мидвичцев олухами. Ну, пришлось приложить усилия, чтобы репутация стала еще чернее. Сейчас в ближайших деревушках, во всяком случае, так заверяет Зиллейби, на Мидвич смотрят как на нечто вроде сумасшедшего дома, только без решеток. Мидвичцы, как всем известно, пострадали от Потерянного дня, особенно Дети, о которых говорят, что они, «днем-ударенные», почти как «мешком-ударенные», а потому так умственно деградировали, что наше гуманное правительство сочло необходимым организовать для них спецшколу. Да-да, нам удалось создать ей имидж школы для умственно отсталых. К ней относятся так же, как в обычных семьях относятся к родственнику-психопату. Время от времени на поверхность всплывает какой-нибудь слушок, но на него смотрят, как на нечто постыдное, а не как на событие, которое стоило бы предать широкой огласке. Даже протесты со стороны обозленных мидвичцев всерьез никем не принимаются, ибо поскольку все жители деревушки испытали в свое время одно и то же, то все они считаются «днем-ударенными».
— Потерянный день, — сказал я, — без сомнения, говорит об очень высокой технической оснащенности и предполагает огромную работу по подготовке и обеспечению этой операции. Чего я никогда не понимал, да и теперь не понимаю, так это почему ты требовал и явно требуешь до сих пор столь жесткого соблюдения секретности. Поведение Службы безопасности в Потерянный день понятно — ведь «нечто» совершило здесь вынужденную посадку. Такое дело действительно входит в круг обязанностей Службы. Но сейчас?.. Столько ухищрений, и все это только для того, чтобы понадежнее упрятать Детей! Какая-то странная возня в Грейндже, а ведь такая школа небось обходится побольше пары фунтов в год?
— А ты не думаешь, что государство, имеющее хорошо развитую систему социального обеспечения, может просто-напросто проявить бескорыстный интерес к тому, как эта система функционирует?
— Брось трепаться, Бернард, — остановил я его.
Но он не бросил. Он еще многое рассказал мне о Детях и о положении в Мидвиче, однако от ответа все же уклонился.
Из Трайна мы выехали сразу после ленча и добрались до Мидвича к двум часам дня. Как мне показалось, местечко ничуть не изменилось, как будто прошла только неделя, а не восемь лет. На площади у муниципалитета, где должно было состояться следствие, уже собрался народ.
— Похоже, — сказал Бернард, останавливая машину, — тебе придется перенести свои визиты на более поздний час. Тут собрался весь Мидвич.
— Ты думаешь, это надолго? — спросил я.
— Полагаю, чистая формальность. Возможно, все кончится через полчаса.
— Ты будешь свидетелем? — спросил я, удивляясь про себя, зачем ему надо было тащиться из Лондона, если все это пустая формальность.
— Нет. Так, понаблюдаю… — ответил он.
Я решил, что насчет отсрочки визитов он прав, и проследовал за ним.
Зал наполнялся; как много было знакомых лиц! Без сомнения, все жители деревушки, разве что кроме не способных двигаться, пришли на следствие.
Этого я понять никак не мог. Все они, конечно, знали жертву — молодого Джима Паули, но вряд ли этого было достаточно, чтобы собраться здесь всем, и уж совсем мало для объяснения той напряженности, которая пронизывала воздух. После нескольких минут я уже не верил, что все пройдет так гладко и формально, как предрекал Бернард. Я просто кожей ощущал, что взрыв неизбежен, и только оставалось неясным, кто подожжет запал.
И… ровным счетом ничего не произошло. Следствие действительно велось формально и закончилось быстро, через полчаса.
Я заметил, что Зиллейби немедля вышел из зала. Он поджидал нас у входа и поздоровался со мной так, будто мы расстались всего два дня назад.
— А вы-то как тут оказались? Я считал, что вы в Индии.
— В Канаде, — ответил я. — А тут случайно. — И объяснил, что это Бернард захватил меня с собой.
Зиллейби повернулся к Бернарду.
— Удовлетворены? — спросил он.
Бернард еле заметно пожал плечами.
— А как же иначе?
В эту минуту, лавируя между расходящимися зрителями, мимо прошли юноша и девушка. Я успел бросить беглый взгляд на их лица и теперь с удивлением смотрел им вслед.
— Но не может же быть, чтобы?..
— Да, это они, — ответил Зиллейби. — Разве вы не обратили внимание на их глаза?
— Но ведь это невероятно! Им же только девять лет!
— Календарных, — согласился Зиллейби.
Я продолжал смотреть им в спину.
— Это… этого не может быть!
— Невероятное, позволю себе вам напомнить, более склонно случаться в Мидвиче, чем в других местах, — заметил Зиллейби. — Мы его тут как семечки лузгаем. Раз — и готово! Вот на невозможное времени требуется чуть побольше, но мы научились справляться и с ним. Разве полковник вас не предупредил?
— Отчасти, — признал я. — Но эти двое! Они выглядят лет на шестнадцать-семнадцать!
— Физиологически, я уверен, так оно и есть.
Я продолжал глядеть им вслед, не веря своим глазам.
— Если вы не торопитесь, зайдем к нам, выпьем чаю, — предложил Зиллейби.
Бернард, поглядев на меня, предложил воспользоваться его машиной.
— Хорошо, — согласился Зиллейби, — но правьте осторожно, помните, что слышали сегодня в зале.
— Как водитель, я не склонен к авантюрам, — отозвался Бернард.
— Молодой Паули был такой же и к тому же отлично  водил машину.
Проехав немного, я увидел Кайл-Мэнор, купающийся в послеполуденном солнечном сиянии, и сказал:
— Когда я был здесь впервые, он выглядел точно так же. Помню, я еще подумал, что, если подойти поближе, можно услышать, как дом мурлычет от удовольствия.
Зиллейби согласно кивнул головой.
— А когда я его увидел в первый раз, он показался мне чудесным местом, чтобы окончить свои дни в покое, хотя теперь, как выяснилось, покой как раз под большим вопросом.
Я пропустил это замечание мимо ушей. Мы поехали вдоль фасада дома и припарковались за углом, у конюшни. Зиллейби подвел нас к веранде и показал на камышовые кресла с подушками.
— Анжела вышла куда-то, но к чаю обещала вернуться.
Он откинулся на спинку кресла, долго и молча всматривался во что-то за лужайкой. Девять лет, истекших со времени Потерянного дня, были милостивы к нему. Прекрасные серебряные волосы, светящиеся в лучах августовского солнца, были еще густые. Морщинок вокруг глаз стало чуть больше, лицо чуть-чуть тоньше, морщины на нем чуть глубже, но сам он был все так же строен и подтянут.
Вдруг он повернулся к Бернарду.
— Итак, вы удовлетворены? Вы думаете, на этом все кончится?
— Надеюсь. Поделать-то ничего нельзя. Самое разумное — вынести тот вердикт, который вынесли они, — ответил Бернард.
— Хмм, — хмыкнул Зиллейби и повернулся ко мне. — А что вы — независимый наблюдатель — думаете о нашей маленькой шараде, разыгранной сегодня днем?
— Что? Ах, вы имеете в виду следствие! Мне показалось, что в атмосфере было нечто такое… Но само расследование шло, с моей точки зрения, вполне нормально. Парень вел машину неосторожно. Задел пешехода. Затем, что было очень глупо, струхнул и попытался сбежать. Слишком сильно газанул, огибая угол церковной ограды, и в результате врезался в стену. А вам кажется, что заключение «смерть в результате несчастного случая» не соответствует? Пусть будет «убийство по неосторожности», что то же самое.
— Несчастный случай действительно имел место, — ответил Зиллейби, — и это вовсе не одно и то же, поскольку произошел он за несколько секунд до настоящего умышленного преступления. Разрешите мне рассказать вам, что произошло, так как полковнику я дал лишь краткую картину происшествия.

Зиллейби возвращался по дороге из Оппли со своей обычной послеобеденной прогулки. Когда он приблизился к повороту на Хикхэм-лейн, оттуда вышли четверо Детей, которые повернули к Мидвичу, идя друг за другом цепочкой прямо перед Зиллейби.
Это были три мальчика и девочка. Мальчики были так похожи, что он не смог бы их различить, даже если бы очень постарался. Зиллейби давно считал подобные попытки тратой времени. Большинство селян, за исключением нескольких женщин, которые, видно, искренне считали себя непогрешимыми, разделяли с ним это мнение, и Дети, кажется, уже привыкли к этому.
Как всегда, Зиллейби поразился тому, как быстро растут Дети и как повзрослели они за такое короткое время. Уже одно это ставило их вне общества как представителей совершенно другого вида. И дело тут было не в раннем созревании — ведь темп развития превышал нормальный почти вдвое.
Может быть, физически они были чуть субтильнее обычных детей, но облегченность костяка и худоба отнюдь не были следствием болезни или чересчур быстрого роста.
И опять же, как всегда, ему захотелось узнать их поближе и получше.
Надо сказать, что отсутствие прогресса в этом отношении зависело не от отсутствия стараний с его стороны. Наоборот, он очень старался, был терпелив и настойчив еще в те времена, когда Дети были совсем малышами.
Они принимали его лучше, чем других, а он, со своей стороны, понимал их так же хорошо, если не лучше, чем учителя из Грейнджа. Если судить по поведению, они были с ним дружелюбны, а так они относились далеко не к каждому, охотно с ним разговаривали, слушали, смеялись его шуткам, учились у него, но все это лежало лишь на поверхности, и он знал, что так будет всегда. Где-то сразу за поверхностью лежал жесткий барьер. Все, что он видел, все, что слышал, было лишь результатом их адаптации к новым условиям среды; их истинная сущность, истинное естество лежали по ту сторону барьера. Ощущение пропасти, разделяющей его и Детей, было до странности органичным и неперсонифицированным. В нем отсутствовали векторы чувств и симпатий. Реальная жизнь Детей протекала в каком-то недоступном людям мире, отделенном от окружающего внешнего потока жизни так же, как отделена от европейцев жизнь амазонских племен с их совершенно иными ценностями и этикой. Им было интересно, они охотно учились, но чувствовалось, что они просто накапливают знания. Они напоминали фигляра, обучающегося нужному ремеслу, которое, как бы великолепно он его ни освоил, не окажет никакого влияния ни на его характер, ни на его дальнейшую судьбу. А может ли, думал Зиллейби, кто-нибудь вообще стать для них близким? Ведь люди, работающие в Грейндже, отнюдь не заурядны, однако, насколько было известно, даже самые лучшие из них застывали перед тем же барьером.
Глядя на шагавших впереди Детей, которые о чем-то болтали между собой, Зиллейби неожиданно поймал себя на мысли о Феррилин. Она не вернулась домой, хотя он неоднократно звал ее. Вид Детей так волновал Феррилин, что он не пытался ее уговаривать. Он старался утешаться мыслями о том, что она счастлива там, у себя, со своими двумя сыновьями.
Ему казалась странной мысль, что, если бы мальчик Феррилин, родившийся после Потерянного дня, выжил, Зиллейби сейчас все равно не смог бы отличить его среди тех ребят, что вышагивали впереди, точно так же, как он не может узнать «кто есть кто» в данную минуту. Эта мысль как-то унижала его, поскольку ставила его в один ряд с такими, как мисс Огл, только та преодолевала трудность тем, что уверяла себя, будто любой встречный мальчик и есть ее сын, причем, как ни странно, никто из мальчишек эту иллюзию не разрушал.
В эту минуту четверо шедших впереди завернули за угол и исчезли из поля зрения Зиллейби. Он сам как раз успел дойти до того же угла, когда его обогнала машина, и поэтому ясно видел все, что случилось дальше.
Маленький открытый двухместный автомобиль шел на небольшой скорости, но все произошло сразу же за поворотом, где Дети, не видевшие, что сзади идет машина, остановились. Они стояли поперек дороги, видимо, споря, каким путем идти дальше.
Водитель сделал все, что мог. Он круто свернул вправо, пытаясь избежать столкновения, и это ему почти удалось. Еще бы два дюйма — и он проехал, никого не задев. Но этих дюймов ему не хватило. Левым крылом машина ударила стоявшего с краю мальчика в бедро и швырнула через дорогу прямо на палисадник коттеджа.
Вся картина запечатлелась в мозгу Зиллейби наподобие фотографии: мальчик, лежащий у забора, трое других Детей, замерших там, где они стояли, шофер, пытающийся вывернуть руль и все еще выжимающий тормоза.
Остановилась машина или нет, Зиллейби так и не уяснил. Если да, то лишь на одно мгновение, а затем мотор тут же взревел. Автомобиль рванулся вперед, водитель переключил скорость, нажал на педаль газа и помчался по прямой. Машина все еще набирала скорость, когда врезалась в стену церковной ограды, — водитель не сделал даже попытки свернуть налево, где был новый поворот. Она разбилась вдребезги, водитель взлетел в воздух и грузно шлепнулся о стену.
Закричали люди. Кто был поблизости, побежал к обломкам. Зиллейби не мог даже шевельнуться. Он стоял, как будто его оглушили, видел, как взметнулось желтое пламя, как повалили вверх клубы черного дыма. Затем усилием воли заставил себя перевести взгляд на Детей. Они тоже глядели на обломки, и на их лицах отчетливо проступало выражение сильного напряжения.
Зиллейби успел заметить это выражение, хотя оно тут же исчезло, и все трое повернулись к мальчику, лежавшему у забора и тихо стонавшему.
Внезапно Зиллейби обнаружил, что его бьет озноб. Пошатываясь, он прошел несколько ярдов и наконец добрался до скамьи, стоявшей на краю сквера. Он сел на нее и откинулся на спинку — бледный и тяжело дышащий.
Все остальное, относящееся к этому инциденту, я узнал позже уже не от Зиллейби, а от миссис Уильямс из «Косы и камня».
— Я услышала рев мчащейся машины и громкий удар, выглянула из окна и увидела бегущих людей, — говорила она. — Потом заметила мистера Зиллейби, идущего к скамейке в сквере какой-то заплетающейся походкой. Он сел и откинулся на спинку, но голова его тут же упала на грудь, как будто он потерял сознание. Я тут же подбежала к нему через дорогу, а когда подошла ближе, то оказалось, что он или действительно без сознания, или очень близок к тому. С трудом, почти шепотом, он пробормотал что-то насчет «пилюль» и «кармана». Я нашла их в его нагрудном кармане. Он велел дать ему две — из бутылочки, но выглядел так плохо, что я дала ему четыре.
Никто не обращал на нас внимания. Все бежали туда, где произошло несчастье. Ну, от таблеток ему стало получше, и минут через пять я помогла ему войти в дом и уложила на диван в баре. Он сказал, что теперь все хорошо, что ему нужен лишь маленький отдых, и тогда я пошла узнать, что там с машиной.
Когда я вернулась, лицо у него было уже не такое серое, но он еще лежал и выглядел очень слабым.
— Чрезвычайно сожалею, что причинил вам столько хлопот, миссис Уильямс, — сказал он.
— Лучше я приведу вам доктора, мистер Зиллейби, — ответила я, но он отрицательно покачал головой.
— Нет, не надо. Еще несколько минут — и все пройдет, — сказал он.
— А все-таки будет лучше, если вы повидаете его. Вы меня крепко напугали.
— Очень сожалею, — сказал он и после паузы добавил: — Миссис Уильямс, я уверен, что вы умеете хранить тайны.
— Думаю, не хуже других, — ответила я.
— Хорошо. Тогда я был бы очень признателен, если бы вы никому не говорили о моем… моем дурном поведении.
— Ну, не знаю, — ответила я. — По моему разумению, так вы должны обратиться к врачу.
Он снова покачал головой.
— Я уже обращался ко многим врачам, миссис Уильямс, дорогим и известным, но ведь никто не может, знаете ли, снова помолодеть. Так что я старею, мой мотор быстро изнашивается, вот и все.
— О, мистер Зиллейби, сэр… — начала я.
— Не огорчайтесь, миссис Уильямс, во многих отношениях я еще вполне здоров, так что в ближайшее время мне ничто не угрожает. Но пока, я думаю, было бы важно не тревожить тех людей, которых любишь, больше, чем это необходимо. Верно? Я уверен, вы согласитесь со мной, что причинять им бесполезное беспокойство — ненужная жестокость…
— Что ж, сэр, если вы считаете, что ничего…
— Да, я так считаю. Больше того, твердо уверен. Я и без того у вас в долгу, миссис Уильямс, но не смогу считать это услугой, если не буду твердо уверен в вашем молчании. Можно мне надеяться?
— Конечно. Как вам будет угодно, мистер Зиллейби.
— Благодарю вас, миссис Уильямс. Благодарю от всей души, — сказал он.
Потом я спросила его:
— Вы видели, как это случилось, сэр? Такое зрелище вполне могло вызвать шок, так оно, видно, и произошло.
— Да, — ответил он. — Я все видел, только не знаю, кто был в машине.
— Джим Паули, — сказала я. — Тот, что с фермы.
Он кивнул:
— Знаю его. Славный парень.
— Да, сэр. Очень хороший мальчик этот Джим. Не то что эти «дикие». Просто представить себе не могу, чтобы он гонял на машине, как сумасшедший. Уж никак это на него не похоже.
Тогда наступила пауза. И мистер Зиллейби сказал каким-то странным голосом:
— Перед этим он сшиб одного из Детей — мальчика. Тот, надеюсь, пострадал не очень сильно, хотя и перелетел через шоссе.
— Одного из Детей! — вскричала я. И тут же поняла, что он хочет сказать. — О нет, сэр! Не могли же они… — И остановилась, увидев, как он смотрит на меня.
— Есть еще свидетели, — сказал он. — Вот если бы… тогда, может быть, и шок был бы слабее… Вероятно, и я не воспринял бы это так остро, если бы на каком-то предшествующем этапе моей долгой-долгой жизни мне довелось стать свидетелем умышленного убийства.

Рассказ, которым поделился с нами Зиллейби, завершался описанием того, как он с трудом сел на скамью. Когда он кончил, я посмотрел на Бернарда. Не обнаружив в его лице даже намека на ответ, я произнес:
— Вы намекаете, что Дети сделали это… Что они заставили  его налететь на стену?
— Я не намекаю, — ответил Зиллейби, печально покачивая головой. — Я это утверждаю . Они сделали  это точно так же, как когда-то заставили своих матерей вернуться в Мидвич.
— Но свидетели… те, что давали показания?..
— Все они прекрасно знали, что произошло в действительности, но от них требовалось другое — рассказать, что они видели .
— Но если они, как вы утверждаете, знали…
— Ну и что? А что бы сказали вы? Если бы знали то, что известно им? И были бы вызваны давать показания? В подобных делах вердикт должен быть приемлем для властей, что означает, что он должен быть приемлем для нашей общеизвестной фикции — здравого смысла. Предположим, что каким-то образом удалось бы вынести вердикт, будто юношу заставили покончить с собой Дети усилием воли. Вы думаете, кто-нибудь поверил бы в это? Разумеется, нет.
Тогда пришлось бы проводить новое расследование специально для того, чтобы получить «разумный» вердикт, который и был бы тем самым, что получен сегодня. Так зачем же свидетелям рисковать, что их сочтут ненадежными или суеверными из-за таких пустяков?
Если вам нужны показания, так сказать, истинные, то взгляните на вашу собственную реакцию. Вам известно, что я обладаю кое-какой репутацией, как автор многих книг. Вы знаете меня лично, но разве это стоит чего-нибудь в свете привычного мышления «человека здравого смысла»? Так мало это стоит, что, когда я говорю вам о том, что произошло в действительности, ваша первая реакция — найти способ превратить то, что я видел на самом деле, в нечто такое, чего на самом деле не было.
Знаете, мой друг, надо же все-таки думать хоть иногда. Вы же как-никак жили тут, когда Дети заставили своих матерей вернуться в Мидвич!
— Ну, это весьма далеко от того, о чем вы нам только что рассказали, — возразил я.
— Вот как? А не возьмете ли вы на себя труд осветить нам принципиальные различия между тем, когда вас принуждают сделать нечто неприятное для вас лично или фатальное для другого? Бросьте, бросьте, дружище! Просто за время долгого отсутствия вы потеряли способность вступать в контакт с Невероятным. Рационализм вас оглушил, а у нас тут неортодоксальное чуть ли не каждый день можно найти на пороге собственного дома.
Я воспользовался возможностью на время уйти от темы сегодняшнего расследования.
— До такой степени, что Уиллерсу пришлось отказаться от достославной гипотезы истерии? — спросил я.
— Он отказался от нее незадолго до своей смерти, — ответил Зиллейби.
Я был просто ошарашен. Я еще по пути в Мидвич собирался расспросить Бернарда о докторе, но наш разговор почему-то ушел в сторону.
— А я и не знал, что он умер! Ему же только недавно перевалило за пятьдесят! Как это случилось?
— Он принял слишком большую дозу снотворного.
— Он? Вы хотите сказать, Уиллерс же не был таким, чтобы…
— Согласен, — сказал Зиллейби. — Официальный вердикт был «расстройство нервной системы». Сформулировано, конечно, с лучшими намерениями, но мало что объясняет, ибо нетрудно представить себе столь уравновешенную нервную систему, которой небольшое расстройство даже пошло бы на пользу. А правда-то заключается в том, что никто не знал, зачем доктор Уиллерс это сделал. И меньше всех бедная миссис Уиллерс. Но вердикт должен быть приемлемым. — Зиллейби помолчал, потом добавил: — Уже после того, как я понял, каков будет вердикт по делу Паули, я перестал задумываться и насчет вердикта по делу Уиллерса.
— Неужели вы действительно полагаете… — воскликнул я.
— Не уверен. Но вы же сами сказали, что Уиллерс был человеком другого склада. Теперь мы неожиданно для себя установили, что живем среди несравненно больших опасностей, чем считали прежде. Это вызвало у многих настоящий шок.
Пришлось, знаете ли, понять, что хотя в данном случае именно Паули выехал в эту ужасную минуту из-за угла, но с тем же успехом это могла быть Анжела или кто-то другой. Стало беспощадно ясно, что она, я, каждый из нас может в любую минуту сделать нечто, наносящее ущерб или способное рассердить кого-то из Детей… Ведь несчастный юноша ни в чем не виноват. Он сделал все возможное, чтобы избежать наезда, но это было ему не по силам. И то ли от вспышки гнева, то ли из жажды мести они убили его.
Приходит время принимать решения. Что касается лично меня, то все происходящее — самое интересное из того, с чем мне пришлось столкнуться в жизни. И я ужасно хочу увидеть, что же будет дальше. Но Анжела еще молода, а Майкл пока нуждается в ней. Его мы уже отправили. Все время ищу предлог, чтобы уговорить Анжелу тоже уехать отсюда. Не хотелось бы делать этого без крайней необходимости, но теперь я далеко не убежден, что нужный момент уже не наступил.
Несколько последних лет прожиты нами как на склоне действующего вулкана. Разум говорит, что в глубине вулкана накапливаются могучие силы и что рано или поздно извержение все же произойдет. Однако проходит время, ничего глобального не случается, только редкие сотрясения почвы, и ты начинаешь уговаривать себя, что на самом деле неизбежное извержение, может быть, и не состоится. И ты снова в растерянности. Я спрашиваю себя: что есть случай с Паули — подземный гул или сигнал, предвещающий начало извержения? И ответа не нахожу.
Уже много лет назад я остро ощутил появление опасности и даже начал разрабатывать планы, которые позднее показались ненужными. Теперь мне грубо и внезапно напомнили о существовании угрозы, но пришла ли уже та активная стадия вулканического процесса, которая оправдала бы разрушение моего домашнего очага, или она еще впереди — я сказать не берусь.
Зиллейби был заметно и искренне встревожен, да и в поведении Бернарда я не видел признаков скепсиса. Я почувствовал себя неловко и произнес:
— Действительно, по-видимому, все эти мидвичские дела изрядно поблекли в моей памяти и требуется определенная адаптация. Прекрасный пример работы подсознания: оно стремится обойти неприятности, утверждая, что сложности будут уменьшаться по мере роста Детей.
— Мы все приучали себя думать так, — ответил Зиллейби. — Мы даже придумывали доказательства, что это уже происходит, но на самом деле ничего такого не случилось.
— И вы до сих пор не продвинулись в понимании того, как это делается?
Я имею в виду «давление».
— Нет. Мне кажется, это все равно что искать средство, с помощью которого одна личность подчиняет себе другие. Нам всем известны ораторы, быстро подчиняющие себе любую аудиторию. Возможно, Дети значительно усилили это качество путем внутренней кооперации и могут пользоваться им направленно. Однако это ни на йоту не проясняет механизм воздействия.

Анжела Зиллейби, почти не изменившаяся с того времени, когда я видел ее в последний раз, через несколько минут появилась на веранде из внутренних комнат. Ее мысли совершенно очевидно были заняты чем-то очень важным, ибо она сделала заметное усилие, чтобы переключить внимание на нас, и после короткого обмена обычными учтивыми фразами снова погрузилась в свои думы. Напряженность отчасти смягчилась, когда прибыл поднос с чайными принадлежностями. Зиллейби старался изо всех сил, чтобы температура общества не упала до нуля.
— Ричард и полковник тоже были на следствии, — сказал он. — Вердикт был такой, как и ожидалось. Полагаю, ты уже слышала об этом?
Анжела кивнула:
— Да, я была на ферме у миссис Паули. Бедняжка просто не в себе. Она боготворила своего Джима. С большим трудом удалось удержать ее дома. Она рвалась на следствие, чтобы обвинить Детей. Публично обвинить их в убийстве! Мистеру Паули и мне еле удалось отговорить ее и доказать, что этим она только навлечет на себя и на свою семью новые неприятности, а толку не добьется. Я оставалась с ней все время, пока шло следствие.
— Там присутствовал другой их сын — Дэвид, — отозвался Зиллейби. — Похоже, он не раз готов был сорваться, но отец каждый раз останавливал его.
— Теперь я начинаю думать, что, может быть, было бы лучше, если кто-нибудь высказал наконец чистую правду, — продолжала Анжела. — Должна же она когда-нибудь выйти наружу — не сейчас, так очень скоро! Речь же нынче идет уже не о собаке или о быке!
— Собака и бык? Я об этом не слышал, — вмешался я.
— Собака укусила одного из них за руку, а через минуту или две попала под трактор. Бык погнался за группой Детей, а потом резко свернул в сторону, проломил две изгороди и утонул в мельничном пруду, — объяснил Зиллейби с непривычной для него лаконичностью.
— Но в данном случае мы имеем дело с настоящим убийством, — сказала Анжела. — О, я не хочу сказать, что они хотели  его убить! Очень вероятно, они испугались и разозлились, а их обычай: если кто-то из них пострадал, ответный удар наносится быстро и не раздумывая. И тем не менее это было  убийство! Про это знает вся деревня. А теперь она знает и то, что Детям за это ничего не будет. Нет, мы просто не можем оставить дело в таком виде! Ведь Дети не проявляют даже признаков раскаяния!
Никаких! Вот что меня пугает больше всего! Они просто убили, и все тут! А теперь, после сегодняшнего следствия, они знают, что, во всяком случае, применительно к ним убийство не влечет наказания. Так что же будет с тем, кто когда-нибудь всерьез встанет на их пути?
Зиллейби задумчиво поднес чашку к губам.
— Ты знаешь, дорогая, хотя у нас и есть основания для беспокойства, но в наши права не входит ответственность за принятие решений. Если когда-нибудь у нас и было такое право, то власти уже давно присвоили его себе. Вот перед нами полковник, который представляет какую-то часть этой власти — бог его знает, по какой причине… Да и люди из Грейнджа — не могут же они не знать того, что известно всей деревне. Все они пошлют свои докладные и рапорты, так что, несмотря на вердикт, власти получат представление об истинном положении дел. Хотя что они смогут сделать, действуя в рамках закона и под давлением здравого смысла, ей-богу, не могу себе представить. И все же мы должны ждать действий с их стороны. А главное — я со всей серьезностью прошу тебя не делать ничего такого, что могло бы вовлечь тебя в конфликт с Детьми.
— Не буду, дорогой, — кивнула Анжела. — Я испытываю перед ними панический ужас.
— Если голубка боится ястреба, это вовсе не означает, что она трусиха, — отозвался Зиллейби и перевел разговор на другую тему.

Я намеревался посетить семейство Либоди и еще одного-двух знакомых, но, когда мы собрались уходить от Зиллейби, оказалось, что, если мы не хотим попасть в Лондон за полночь, мне придется отложить эти визиты до следующего приезда. Не знаю, что испытывал Бернард, распрощавшись с супругами, — он вообще мало разговаривал с тех пор, как мы приехали в деревню, и едва ли хоть чем-то выдал свои истинные чувства, — я же лично ощущал лишь облегчение от того, что возвращаюсь в мир нормальных измерений. Мидвичская система ценностей казалась мне весьма далекой от реальности. Если несколько часов назад мне было трудно адаптироваться к существованию Детей и я удивленно таращился, когда мне о них говорили, то для Зиллейби все это было давно привычным. Для них элемент невероятного просто не существовал. Они сжились с Детьми. И к тому же за последних, к добру ли, к худу ли, они в известной степени несли ответственность.
Теперешние заботы имели для мидвичцев общественный характер, заставлявший их опасаться крушения привычного modus vivendi.
Ощущение тревоги, которое я вынес из напряженной атмосферы зала собрания, все еще не покинуло меня.
Думаю, что и Бернард не избежал того же чувства. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что машину через деревню и особенно мимо того места, где произошел несчастный случай с Паули, он вел гораздо осторожнее, чем обычно. Наращивать понемногу скорость он стал лишь после того, как мы миновали поворот на Оппли, где и увидели четыре приближающиеся фигуры.
Даже с такого расстояния было видно, что это Дети. Импульсивно я воскликнул:
— Остановись, Бернард. Мне хочется рассмотреть их получше.
Он снова сбавил ход, и мы остановились прямо у поворота на Хикхэм-лейн. Дети шли нам навстречу. В их одежде чувствовался легкий намек на форму — мальчики были в голубых хлопчатобумажных рубашках и в серых фланелевых брюках, девочки — в коротких плиссированных серых юбках и светло-желтых блузках. До сих пор я видел только тех двух — возле муниципалитета, да и то плохо — так, общий абрис лиц, а уж потом и вообще одни спины. Когда эти четверо подошли, я увидел, что сходство между ними было даже большим, нежели я предполагал. Их лица покрывал густой загар.
Странный отсвет кожи, очень заметный в детском возрасте, теперь скрылся под загаром, но что-то все же осталось, это сразу же бросилось в глаза.
Волосы у всех были темно-золотого цвета, носы — прямые и узкие, рты довольно маленькие. Но, пожалуй, именно положение глаз больше, чем что-либо другое, вызывало ощущение «чужестранности». Это была какая-то абстрактная чужестранность, не вызывавшая в памяти определенную расу или регион. Я не видел ничего, что помогло бы отличить одного мальчика от другого, и сомневаюсь, что, если бы не различия в прическах, смог бы отличить мальчиков от девочек.
Теперь я уже видел и глаза. Я совсем позабыл, какими удивительными они были у маленьких Детишек. Помнилось только, что желтые. Сейчас же они выглядели будто расплавленное золото. Очень странные. Но если отвлечься от этой странности, то удивительно красивые. Точно живые драгоценные камни. Я продолжал рассматривать их, пока они не поравнялись с нами. Не обратив на нас ни малейшего внимания, во всяком случае не больше, чем на любую другую машину, они свернули на Хикхэм-лейн.
Находясь от них на столь близком расстоянии, я вдруг почувствовал какую-то ничем не объяснимую тревогу, но зато мне стало ясно, почему столько семей без всяких уговоров отпустили Детей жить в Грейндж.
Мы проводили взглядом их удаляющиеся фигуры, и Бернард потянулся к стартеру.
Внезапный выстрел прогремел где-то рядом, заставив нас вздрогнуть. Я повернул голову и увидел, как один из мальчиков падает навзничь на дорогу.
Остальные трое словно остолбенели…
Бернард открыл дверцу и стал вылезать из машины. Один из мальчиков оглянулся на нас. Его золотые глаза сверкали, взор был тверд. Мне показалось, будто через меня пропустили ток, несущий смятение и слабость… Потом мальчик отвернулся, его взгляд скользнул в сторону.
Из-за зеленой изгороди напротив долетел звук второго выстрела, более глухой, чем первый, а потом откуда-то чуть подальше раздался пронзительный вопль.
Бернард выскочил из машины, а я переместился на сиденье, чтобы последовать за ним. Одна из девочек опустилась на колени — рядом с упавшим мальчуганом, и, когда она дотронулась до него, он застонал и судорожно дернулся. Лицо мальчика, стоявшего рядом, исказилось от боли. Он тоже застонал, как будто умирал он сам. Обе девочки рыдали.
Затем откуда-то с другого конца тропинки, из-за деревьев, скрывавших Грейндж, раздался стон, как бы повторенный стоустым эхом жалующихся и рыдающих голосов.
Бернард остановился. Я чувствовал, как по спине у меня бегут мурашки и начинают шевелиться волосы на голове.
Снова раздался тот же звук — стон множества голосов, исполненных боли и поднимающихся до пронзительного рыдания. Затем топот многих ног, бегущих по тропинке.
Ни я, ни Бернард даже не шелохнулись. Меня удерживал на месте пронизывающий ужас.
Мы стояли и смотрели, как полдюжины мальчиков, пугающе похожих друг на друга, подбежали к лежащему и подняли его. Только когда они понесли его, я услышал какой-то плач, доносившийся из-за живой изгороди, окаймлявшей тропинку справа. Я поднялся по откосу и заглянул через изгородь. В нескольких ярдах от меня стояла на коленях девушка в летнем платье. Ее ладони были прижаты к лицу, а тело сотрясалось от рыданий.
Бернард вскарабкался следом за мной, и мы, кое-как протиснувшись между кустами, вышли в поле. Теперь я увидел тело мужчины, навзничь лежащего на коленях девушки. Из-под тела торчал приклад охотничьего ружья.
Когда мы подошли еще ближе, девушка, услышав наши шаги, обернулась.
Рыдания смолкли, лицо исказилось ужасом. Но когда она увидела нас, ужас постепенно исчез, а безнадежные рыдания возобновились.
Бернард наклонился к девушке и поднял ее на ноги. Я бросил взгляд на мужчину. Это было страшное зрелище. Я нагнулся и подтянул его пиджак вверх, стараясь скрыть то, что осталось от головы. Бернард уводил девушку, почти неся на руках.
На дороге послышались голоса. Когда мы подошли к изгороди, двое каких-то мужчин заглянули через нее и увидели нас.
— Это вы тут палили? — спросил один из них.
Мы смогли только отрицательно покачать головами.
— Там остался труп, — сказал Бернард.
Девушку бил озноб. Временами она стонала.
— Кто это? — спросил тот же мужчина.
Девушка истерически выкрикнула:
— Это Дэвид! Они убили его! Они убили Джима, а теперь и Дэвида! — И задохнулась в новом приступе рыданий.
Один из мужчин вскарабкался на откос.
— Ох, да никак это ты, Элси? — воскликнул он.
— Я пыталась остановить его, Джо… Я пыталась остановить его, но он ничего не хотел слышать, — говорила она, перемешивая слова с рыданиями. — Я знала, что они убьют его, а он и слышать ничего не хотел.
Дальнейших слов было не разобрать, она уткнулась в грудь Бернарду. Ее трясло, как в лихорадке.
— Надо отвести ее домой, — сказал я. — Вы знаете, где она живет?
— Конечно, — ответил мужчина, решительно поднимая девушку на руки, как будто она была ребенком.
Он спустился с откоса и понес ее — плачущую и дрожащую — к нашей машине. Бернард повернулся к другому мужчине:
— Не останетесь ли вы тут посторожить, пока не явится полиция?
— Ладно… Это молодой Дэвид Паули? — спросил мужчина, тоже поднимаясь на откос.
— Она назвала его Дэвидом. По-видимому, тот самый юноша, — подтвердил Бернард.
— Он самый и есть… Проклятые ублюдки! — Мужчина прорвался сквозь кусты изгороди. — Лучше вызывайте полицейских из Трайна. У них там есть машина. — Он поглядел на труп. — Проклятые подонки!.. Убийцы малолетние!

Меня высадили у Кайл-Мэнора, и я воспользовался телефоном Зиллейби, чтобы вызвать полицию. Когда я положил трубку, то увидел, что Гордон стоит рядом со стаканом в руке.
— Похоже, вам это не повредит, — сказал он.
— Еще бы! — согласился я. — Все так неожиданно… Такое кровавое месиво!
— А как это произошло? — задал он вопрос.
Я дал ему полный отчет о событиях, разумеется, со своей довольно ограниченной точки зрения. Минут через двадцать вернулся Бернард, который смог рассказать побольше.
— Братья Паули, вероятно, очень любили друг друга, — начал он. Зиллейби кивнул в знак подтверждения. — Ну так вот. Видимо, для младшего — Дэвида — вердикт по делу брата стал последней каплей, и он решил, что, если никто не стремится к тому, чтобы правосудие восторжествовало, он возьмет отмщение в свои руки. Эта Элси — его девушка. Она зашла за ним на ферму как раз, когда он собрался уходить. Увидев, что Дэвид несет ружье, Элси сразу поняла, куда дует ветер, и попробовала остановить его. Но он не хотел ничего слушать и, чтобы отделаться от нее, запер девушку в сарае, а сам ушел.
Элси потребовалось немало времени, чтобы выбраться, но она, решив, что он отправился в Грейндж, пошла туда прямо через поля. Подходя к тому самому полю, где потом разыгралась трагедия, она уже думала, что ошиблась.
Вероятно, Дэвид лежал, прячась. Увидела она его, когда он уже встал из укрытия и прицеливался. Прогремел выстрел. Пока она к нему бежала, он повернул ружье дулом к себе и нажал на спусковой крючок.
Зиллейби некоторое время пребывал в глубоком раздумье, потом пробудился:
— С точки зрения полиции — дело чистое. Дэвид считает, что Дети виновны в смерти его брата, убивает из мести одного из них, а затем, чтобы избежать наказания, стреляется сам. Ясное дело — человек с нарушенной психикой… Что же еще может увидеть тут «здравомыслящий»?
— Еще недавно я был настроен весьма скептически, — признался я, — но только не теперь. Как этот мальчишка смотрел на нас! Уверен, какое-то мгновение он думал, что виновен кто-то из нас двоих, пока не пришел к выводу, что это невозможно. Словами свое ощущение я передать не могу. Но те секунды, пока оно длилось, мне запомнились как бесконечное ощущение леденящего ужаса. Ты тоже чувствовал что-нибудь в этом роде? — спросил я, обращаясь к Бернарду.
Он кивнул:
— Какую-то странную слабость, будто ты растекаешься в нечто желеобразное, — согласился он. — И тоскливый холод…
— Это было как будто… — Я замолчал, вдруг припомнив кое-что. — Господи! Все эти дела так задурили мне голову, что я забыл сказать полиции о раненом мальчике. Нам надо вызвать «Скорую» в Грейндж.
Зиллейби отрицательно покачал головой.
— У них там есть в штате собственный врач, — сказал он нам. Почти минуту он о чем-то размышлял в установившейся тишине, потом вздохнул и опять покачал головой. — Не нравятся мне эти дела, полковник. Совсем не нравятся. Как вы думаете, я не ошибусь, сказав, что именно так начинается кровная месть?

Глава 17
Мидвич протестует

Начало ужина в Кайл-Мэноре задержали, чтобы Бернард и я могли дать показания полиции, и к тому времени, когда мы с этим покончили, я здорово проголодался. Я был очень признателен обоим Зиллейби за их предложение устроить нас с Бернардом на ночь у себя. Стрельба заставила Бернарда отказаться от намерения вернуться в Лондон. Он решил остаться поблизости, если уж не в самом Мидвиче, то никак не дальше Трайна, так что, если не остаться с ним, у меня была альтернатива — пуститься в длинный путь по железной дороге. Кроме того, я чувствовал, что мой скепсис по отношению к Зиллейби днем почти граничил с грубостью, и я с удовольствием воспользовался бы шансом загладить свою вину.
Я попивал бренди, чувствуя себя немного не в своей тарелке. «Ты не можешь, — говорил я себе, — оспорить ни существования Детей, ни наличия у них необыкновенных качеств. И поскольку такие качества реальны, должно быть какое-то реалистичное их объяснение. Ни одна из твоих общепризнанных концепций таких объяснений не дает. Поэтому если когда-нибудь объяснения будут найдены, то какими бы неприемлемыми они тебе лично ни казались, они будут основываться на принципах и концепциях, которых ты сейчас не приемлешь. Помни это и прячь поглубже свои инстинктивные предубеждения, когда они снова вылезут на поверхность».
За ужином, однако, мне не пришлось так уж свирепо грызть себя. Оба Зиллейби, понимая, что мы прошли через испытания, которых вполне достаточно для одного дня, изо всех сил старались направлять разговор на темы, далекие от Мидвича. У Бернарда был отсутствующий вид, но я высоко оценил их такт и закончил ужин, слушая рассуждения Зиллейби о причинах синусоидального характера развития моды и формы и необходимости перерывов в политике социальной жесткости, дабы сдерживать разрушительную энергию новых поколений. Эти разговоры привели меня к концу ужина в совершенно уравновешенное состояние духа.
Однако не успели мы перебраться в гостиную, как острые проблемы Мидвича тут же вторглись к нам, возникнув в образе зашедшего к Зиллейби мистера Либоди. Преподобный Губерт выглядел очень встревоженным и показался мне более постаревшим, чем это можно было объяснить прошедшими восемью годами.
Анжела Зиллейби велела принести еще один прибор и налила ему чашку кофе. Попытки Либоди поддержать обычный застольный разговор, пока он пил кофе, были героичны, но не долги: пустую чашку он отставил с таким видом, что стало ясно — больше он уже не в состоянии сдерживаться.
— Что-то, — объяснил он нам, — что-то следует предпринять.
Зиллейби задумчиво посмотрел на викария.
— Мой дорогой викарий, — напомнил он мягко, — каждый из нас говорит это уже много лет.
— Я имею в виду немедленные и решительные действия. Мы сделали что могли, чтобы найти для Детей место в обществе и сохранить вид какого-то равновесия. Учитывая обстоятельства, думаю, нам все же удалось это не так уж плохо, и все же сделанное было всего лишь паллиативом, импровизацией, эмпирикой. Дальше так продолжаться не может. Нам необходим кодекс правил, который будет определять поведение Детей, и меры, при помощи которых они могут быть привлечены к ответственности перед законом точно так же, как привлекают к ней нас самих. Если закон оказывается не в состоянии обеспечить соблюдение правосудия, его начинают презирать, и люди понимают — ничто не может обеспечить им спокойствие и защиту, кроме мести. Именно это произошло сегодня, и, даже если мы выйдем из нынешнего кризиса без серьезных потерь, следующий кризис неизбежен и наступит очень скоро.
Властям не следует прибегать к таким правовым формам, которые завершаются вынесением вердиктов, являющихся для всех заведомо ложью. Сегодня днем был вынесен вердикт, который иначе как фарсом не назовешь. Никто в деревне не сомневается, что расследование смерти Дэвида Паули обернется таким же фарсом. Поэтому нам необходимо немедленно предпринять такие шаги, которые поставят Детей в рамки закона до того, как начнутся еще более крупные беспорядки.
— Мы ведь предвидели, как вы помните, трудности такого рода, — напомнил ему Зиллейби, — и по этому поводу послали меморандум присутствующему здесь полковнику. Должен признаться, что мы не ожидали столь мрачных событий, но указали на желательность мер и средств, кои обеспечили бы подчинение Детей обычным общественным и правовым нормам. И что же? Вы, полковник, передали меморандум в более высокие сферы, и в должном порядке мы получили ответ, признающий правомерность нашего беспокойства и заверяющий нас, что заинтересованный департамент полностью доверяет специалистам по социальной психологии, присланным обучать Детей и направлять их действия. Иными словами, власти сами не видят средств, с помощью которых можно обеспечить контроль за действиями Детей, и просто надеются, что при соответствующем обучении и тренировке критическая ситуация не возникнет.
И тут, должен сознаться, я сочувствую департаменту, так как сам не вижу, как можно заставить Детей подчиняться тем или иным правилам, если они не желают этого делать.
Мистер Либоди захрустел суставами пальцев. Выглядел он жалким и бессильным.
— Но что-то же надо делать! — вновь и вновь повторял он. — Произошли ужасные события, доведшие напряженность до точки кипения, и теперь нам угрожает взрыв, в любую минуту! Вот и сейчас почти все мужчины деревни собрались в «Косе и камне». Никто их туда специально не созывал. Они пришли в трактир по собственному почину, а женщины в это время бегают из дома в дом, собираются группами, шепчутся. Мужчины-то всегда ждали только предлога, вроде сегодняшнего.
— Предлога? — вмешался я. — Я не вполне понимаю…
— Кукушата, — объяснил Зиллейби. — Неужели вы не понимаете, что мужчины с самого начала невзлюбили Детей? Личина доброжелательства, которую они носили, — это ведь только ради женщин. Если учитывать, что где-то в подсознании у мужчин накрепко застряла идея насилия, совершенного над их женами, то такая личина даже делает им честь, хотя, возможно, подобные чувства еще подкреплялись и личным опытом в духе Гарримана, что заставило их страшиться Детей, как огня.
Женщины — во всяком случае, большинство — чувствуют себя иначе.
Теперь они уже не сомневаются, что, с биологической точки зрения, Дети — вовсе не их дети, но все женщины претерпели тяготы и муки, вынашивая их, так что даже если они с отвращением относятся к факту имплантации (а с некоторыми дело обстоит именно так), то все равно между женщинами и Детьми существуют некие узы, которые не могут быть так просто разорваны и позабыты. Есть и другие женщины — возьмите, например, мисс Огл. Даже если бы у Детей были рога, хвосты и раздвоенные копыта, мисс Огл, мисс Лэмб и еще кое-кто все равно боготворили бы их. От мужчин же в наилучшем случае можно ожидать лишь снисходительного терпения.
— Все это очень сложно, — сказал мистер Либоди. — Тут ведь по живому режутся установившиеся семейные связи. Вряд ли найдется хоть один мужчина, которому сам факт существования Детей не был бы противен. Мы все время старались сглаживать острые углы, и, пожалуй, только этого нам удалось добиться. А в глубине все время что-то тлело.
— И вы думаете, что случай с этим Паули сыграет роль сквозняка, раздувающего огонь?
— Очень может быть. А если не этот случай, то какой-нибудь другой, — глухо сказал мистер Либоди. — Хоть бы что-то предпринять, пока еще не поздно.
— Ничего не поделаешь, старина, — отозвался Зиллейби. — Я говорил вам это и раньше, теперь пришло время убедиться в моей правоте. Вы творили чудеса, стараясь добиться худого мира, который лучше доброй ссоры, но ничего прочного ни вы, ни мы сделать не смогли и не сможем, ибо инициатива находится не в наших руках — она в руках Детей. Думаю, я понимаю их не хуже любого другого. Я учил их и изо всех сил старался понять их психологию еще с тех времен, когда они были ползунками, но практически почти ничего не достиг; тот же результат у преподавателей в Грейндже, хотя они всячески скрывают это из самолюбия. Мы даже не можем предвосхитить реакцию Детей, ибо не понимаем — разве что в самом общем виде, — чего они хотят и о чем думают. Между прочим, а что с тем парнишкой, в которого стреляли? Ведь его состояние может сыграть ключевую роль в дальнейшем развитии событий.
— Они не разрешили его увезти. Машину «Скорой» отослали обратно. За ним ухаживает доктор Андерби. Предстоит извлечь довольно много картечин, но доктор думает, что все обойдется, — ответил викарий.
— Надеюсь, что мнение доктора подтвердится. Если же нет — боюсь, на нас обрушится кровавая вендетта, — отозвался Зиллейби.
— У меня такое впечатление, что это уже случилось, — мрачно заявил мистер Либоди.
— Пока еще нет, — стоял на своем Зиллейби. — Для вендетты требуются две стороны — пока же агрессия исходит только от деревни.
— Уж не собираетесь ли вы отрицать тот факт, что Дети убили двух мальчиков Паули?
— Не собираюсь. Но это не агрессия. У меня ведь есть кое-какой опыт общения с Детьми. В первом случае их действия были автоматической реакцией — ударом на удар, — когда был ранен один из них. Во втором — самозащита. Не забывайте, что у Дэвида была двустволка, то есть один патрон в запасе.
В обоих случаях реакция Детей была слишком жесткой, я согласен, но по сути своей — это было ответное, а не преднамеренное убийство. Оба раза их спровоцировали, а вовсе не они выступили в роли агрессора. Если говорить по правде, то именно Дэвид Паули пытался совершить преднамеренное убийство.
— Если кто-то собьет вас машиной и вы убьете его за это, — воскликнул викарий, — это, я полагаю, и будет предумышленным убийством, которое, как мне кажется, можно рассматривать и как провокацию. Ведь Дэвид Паули был спровоцирован. Он ждал от закона правосудия, но, когда закон обманул его надежды, он взял отмщение в свои руки. Разве это предумышленное убийство? А не есть ли это попытка добиться справедливости?
— Единственно, что можно утверждать с полным основанием, — это то, что здесь не было правосудия, — твердо стоял на своем Зиллейби. — Тут была вендетта. Дэвид пытался убить одного из Детей, выбрав его наугад, за дело, совершенное коллективом. Что все эти инциденты показывают четко, мой дорогой викарий, так это то, что законы, разработанные одним видом существ для удобства этого вида, по своей природе исходят из возможностей, присущих данному виду, и, значит, против видов с другими характеристиками они применяться не могут.
Викарий уныло покачал головой.
— Не знаю, Зиллейби… Просто не знаю… Я в полной растерянности. Не уверен даже в том, можно ли вообще кого-либо обвинять в убийстве Детей.
Зиллейби вопросительно поднял брови.
— «И решил Господь, — цитировал мистер Либоди, — сотворить человека по образу и подобию своему». Хорошо. Но кто же  тогда эти Дети? Кто они такие? «Образ» не означает лишь внешнее сходство, иначе любая статуя могла бы считаться человеком. Под этим словом подразумевается внутренний  образ — дух, душа. Но вы доказали мне, и ваши доказательства были столь убедительны, что Дети не имеют индивидуальной души, что они обладают одной женской душой и одной мужской, причем каждая из них гораздо сильнее, чем мы можем себе представить, и каждая обитает в отдельных членах этих двух групп. Так что же они в таком случае? Они не могут быть тем, кого мы именуем человеком, так как их внутренний облик совершенно иной. С genus homo они сходны лишь внешне, но не по своей внутренней природе. И поскольку они принадлежат к другому роду, а убийство, по определению, есть уничтожение кого-то, принадлежащего к тому же роду, что и убийца, то может ли уничтожение одного из «них» одним из «нас» считаться убийством? По-видимому, нет.
Отсюда можно пойти и дальше. Поскольку они не попадают под запрет убийства, то каково должно быть наше отношение к ним? Сейчас мы дали им привилегии подлинного homo sapiens. Правы ли мы, поступая таким образом? Раз они относятся к совершенно другому роду, разве мы не имеем законного права, а может быть, даже и долга бороться с ними, чтобы защитить наш собственный род? В конце концов, если бы мы обнаружили, что нам угрожают опасные дикие животные, наш долг был бы очевиден. Не знаю… Я уже сказал вам, что я в полном смятении…
— Вы действительно растерялись, дорогой друг, — согласился Зиллейби. — Всего лишь несколько минут назад с жаром доказывали мне, что Дети убили обоих мальчиков Паули. Если рассматривать эти слова в свете ваших последних рассуждений, получается, что, когда они уничтожают нас, это предумышленное убийство, а когда их уничтожаем мы, это нечто совершенно иное. Любой юрист — гражданский или церковный, безразлично, — нашел бы такое утверждение этически несостоятельным.
Не могу полностью согласиться и с вашей аргументацией в отношении «сходства». Если ваш Бог есть Бог земной, тогда вы полностью правы, ибо, невзирая на существующую оппозицию этому взгляду, вряд ли сейчас можно отрицать, что Дети были каким-то путем внедрены к нам извне. Ведь ясно, что ниоткуда с Земли они появиться не могли. Но если, как я понимаю, ваш Бог является Богом Вселенной, Богом всех солнц и всех планет, тогда должен ли он иметь универсальный облик? Не будет ли невероятным тщеславием с нашей стороны полагать, что он может проявить себя только в форме, присущей лишь нашей весьма захудалой планете? Наши с вами подходы к данной проблеме могут, конечно, различаться, но…
Зиллейби замолчал, прерванный на середине фразы громкими голосами в холле, и вопросительно посмотрел на жену. Но прежде чем он или она успели встать, дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла миссис Брант. С взволнованным восклицанием «Извините!», обращенным к Зиллейби, она бросилась к мистеру Либоди и схватила его за рукав.
— О, сэр! Нельзя терять ни минуты, — говорила она, задыхаясь.
— Дорогая миссис Брант… — начал было он.
— Вам надо идти, сэр, — перебила она его. — Они все пошли в Грейндж! Они хотят его сжечь! Вам надо их остановить!
Мистер Либоди смотрел на нее в недоумении, а она все еще цеплялась за его рукав.
— Они уже пошли, — кричала она в отчаянии. — Вы должны остановить их, викарий! Должны! Они хотят сжечь Детей! Торопитесь! Пожалуйста, поторопитесь!
Мистер Либоди встал. Он повернулся к Анжеле Зиллейби.
— Извините меня. Думаю, мне следует… — начал он, но его извинения были прерваны миссис Брант, которая продолжала тянуть его к дверям.
— Кто-нибудь известил полицию? — спросил Зиллейби.
— Да… Нет… Не знаю… Полиция все равно не успеет… Ох, викарий, да не копайтесь же вы! — вопила миссис Брант, силой вытягивая его за порог.
Мы — четверо — обменялись взглядами. Анжела быстро пересекла комнату и закрыла дверь.
— Пойду-ка и я помогу ему, — сказал Бернард.
— Что ж, мы тоже можем пригодиться, — согласился Зиллейби, обернувшись, а я сделал движение, чтобы присоединиться к ним.
Анжела с решительным видом загородила дверь.
— Нет! — сказала она твердо. — Если ты хочешь быть полезным — вызови полицию.
— Это можешь сделать ты, дорогая, а мы пойдем…
— Гордон! — заговорила она сурово, будто делая выговор ребенку. — Остановись и подумай. Полковник Уэсткотт, вы можете принести больше вреда, чем пользы. Здесь ведь хорошо известен ваш интерес к Детям.
Мы стояли перед ней, удивленные и обескураженные.
— Чего ты боишься, Анжела? — спросил Зиллейби.
— Не знаю. Откуда мне знать? Разве того, что полковника просто линчуют.
— Но происходящее может иметь большое значение, — протестовал Зиллейби. — Мы знаем, чтó Дети могут причинить отдельным людям, и мне хотелось бы увидеть, какие действия они предпримут в отношении толпы. Если допустить, что наши представления о них верны, им достаточно только пожелать — и толпа повернется вспять, кинется прочь. Было бы очень интересно понаблюдать, как…
— Чепуха, — сказала спокойно Анжела с твердостью, заставившей Зиллейби дрогнуть. — Ты прекрасно знаешь, что их методы не таковы. Если бы дело обстояло так, как ты говоришь, они просто заставили бы старшего Паули остановить машину, а Дэвида — выпустить заряд из второго ствола в воздух. Но они этого не сделали. Они никогда не довольствуются предотвращением поступка. Они всегда контратакуют.
Зиллейби поморгал.
— А ты ведь права, Анжела, — сказал он с удивлением. — Мне это никогда не приходило в голову. Их ответ всегда гораздо сильнее, чем того требуют обстоятельства.
— Да. И как бы они там ни обращались с толпой, я не хочу, чтобы среди этой толпы был ты. Да и вы тоже, полковник, — добавила она, повернув лицо к Бернарду. — Вы нам еще пригодитесь, чтобы вытащить нас из того болота, в котором мы оказались по вашей вине. Я очень рада, что вы здесь. Во всяком случае, на месте происшествия будет кто-то, к кому прислушаются наверху.
— Но может быть, я мог бы понаблюдать… хотя бы с расстояния, — предложил я несколько неуверенно.
— Если у вас есть хоть капля ума, то постарайтесь держаться от греха подальше, — резко ответила Анжела и снова повернулась к мужу. — Гордон, ты теряешь время. Звони в Трайн, узнай, известил ли кто-нибудь полицию, и попроси обязательно вызвать машины «Скорой».
— «Скорой помощи»? А не слишком ли это… преждевременно? — запротестовал Зиллейби.
— Ты высказал предположение, что Дети будут действовать, исходя из своей сущности, но, видимо, не додумал до конца. Я додумала, — ответила Анжела, — и говорю: вызови машины «Скорой», а не хочешь — я сделаю это сама.
Зиллейби с видом ребенка, выполняющего неприятное задание, поднял телефонную трубку и шепнул мне:
— Мы даже не знаем… я имею в виду, что все это пока только домыслы миссис Брант…
— Насколько я помню, миссис Брант — надежнейший столп общества, — ответил я.
— Верно, — согласился он. — Пожалуй, рискнем.
Закончив разговор, он задумчиво положил трубку и некоторое время внимательно разглядывал аппарат. Потом решился сделать еще одну попытку.
— Анжела, родная, ты не думаешь, что если с безопасного расстояния… В конце концов, я один из тех, кому Дети доверяют, они мои друзья и…
— Гордон, не пытайся обмануть меня с помощью такой нелепицы. Просто ты не в меру любопытен. И ты великолепно знаешь, что у Детей никаких друзей нет!

Глава 18
Интервью с ребенком

Начальник полиции графства Уиншир заглянул в Кайл-Мэнор на следующее утро как раз вовремя, чтобы выпить стаканчик мадеры с бисквитом.
— Сожалею, что пришлось потревожить вас, Зиллейби. Жуткое дело, просто жуткое. И ничего не поймешь. В деревне никто толком ничего объяснить не может. Подумал, может, вы сможете рассказать потолковее, чтобы было, так сказать, яснее.
Анжела наклонилась над столом.
— Каковы реальные цифры, сэр Джон? У нас пока нет официальных данных.
— Боюсь, они весьма неутешительны, — он покачал головой. — Одна женщина и трое мужчин убиты. Тринадцать человек в больнице. Трое из них в очень тяжелом состоянии. Несколько мужчин в госпиталь не попали, но выглядят так, будто их следовало бы туда отправить. По всем описаниям, настоящий бунт — драка шла без разбора. Но почему? Ни от кого здравого ответа на этот вопрос получить не могу. — Он снова повернулся к Зиллейби. — Поскольку это вы вызвали полицию и заявили, что у вас тут возможны беспорядки, нам хотелось бы узнать мотивы ваших действий.
— Хорошо, — осторожно начал Зиллейби. — У нас тут ситуация несколько необычная…
Анжела прервала его, вмешавшись в разговор.
— Это была миссис Брант — жена кузнеца, — сказала она и стала живописать уход викария. — Я уверена, что мистер Либоди сможет рассказать вам больше, чем мы. Видите ли, он там был, а мы нет.
— Точно, он там был, даже умудрился как-то добраться до дому. Только сейчас он лежит в больнице в Трайне, — ответил начальник полиции.
— Ох, бедный мистер Либоди! Он тяжело ранен?
— Боюсь, на этот вопрос не смогу ответить. Врач из больницы сказал, что какое-то время его нельзя беспокоить. Однако продолжим. — Он снова повернулся к Зиллейби. — Вы сказали, что толпа отправилась к Грейнджу с намерением поджечь школу. Каков источник этой информации?
Зиллейби посмотрел на него с удивлением:
— Миссис Брант, разумеется. Моя жена только что сказала вам…
— И это все? Вы что же, сами не пошли и не проверили?
— Э-э-э… нет, — признался Зиллейби.
— Вы хотите сказать, что ничем не подтвержденные слова женщины в полуистерическом состоянии послужили для вас достаточной причиной, чтобы поднять на ноги чуть ли не всю полицию графства и потребовать присылки машин «Скорой»?
— На этом настояла я, — вмешалась Анжела голосом, который был весьма далек от теплоты. — И я была совершенно права. Разве «Скорая» не понадобилась?
— Но неужели только из-за слов этой женщины…
— Я знаю миссис Брант много лет. Она женщина очень благоразумная.
Тут вмешался Бернард:
— Если бы миссис Зиллейби не отговорила нас отправиться туда, я уверен, что сейчас мы лежали бы в больнице или в помещении еще хуже.
Начальник полиции графства оглядел его.
— Знаете, у меня была очень тяжелая ночь, — сказал он наконец. — Возможно, я чего-то недопонимаю. Вы, мне кажется, хотите сказать, что эта миссис Брант пришла сюда и заявила, будто селяне — простые английские мужчины и женщины — намереваются идти к школьному зданию, набитому ребятишками, к тому же их собственными ребятишками, и…
— Не совсем так, сэр Джон. Мужчины намеревались идти, возможно, и кое-кто из женщин, но, полагаю, большинство женщин были против, — возразила Анжела.
— Ладно, пусть. Значит, эти мужчины — обыкновенные деревенские честные парни — собирались поджечь школу, полную ребят. И вы в этом не усомнились. Вы тут же приняли это совершенно невероятное известие за истину. Вы не попытались проверить его, не пошли посмотреть своими глазами, что там происходит. Вы только позвонили в полицию — и все это на том основании, что миссис Брант очень благоразумная женщина?
— Да, — ледяным голосом подтвердила Анжела.
— Сэр Джон, — почти так же холодно сказал Зиллейби, — я понимаю, что вы пробыли почти всю ночь на ногах, я с уважением отношусь к занимаемой вами должности, но думаю, что если вы хотите продолжать разговор, то это возможно только в совсем ином тоне.
Начальник полиции покраснел. Он опустил глаза и стал с силой массировать лоб кулаком. Сначала сэр Джон извинился перед Анжелой, потом перед Зиллейби и наконец произнес чуть ли не со слезами в голосе:
— Но я ничего не понимаю. Уже несколько часов как я задаю вопросы, и ровно ничегошеньки не могу выяснить. Нет никаких доказательств того, что эти люди пытались  поджечь Грейндж, — они до него даже не дошли. Они просто передрались между собой, эти мужчины и женщины, но произошло это неподалеку от Грейнджа — уже на его территории. Почему?
Во всяком случае, не потому, что женщины пытались остановить мужчин или что часть мужчин хотела остановить своих товарищей. Нет, по-видимому, они все прямо из кабачка отправились в Грейндж, никто никого не пробовал останавливать, за исключением священника, которого они не захотели выслушать, и нескольких женщин, поддержавших священника. Но из-за чего заварилась каша? Видимо, из-за чего-то связанного с детьми из этой школы, но разве дети могут послужить поводом для такого бунта? Во всем этом никакого смысла нет, вот и все. — Он опять покачал головой и задумался. — Я помню, мой предшественник — Баджер — говорил, будто с Мидвичем связано нечто дьявольски странное… Клянусь, он был прав! Но что же это было такое?
— Мне представляется, самое лучшее, что можно сделать, это переадресовать вас к полковнику Уэсткотту, — предложил Зиллейби, указывая на Бернарда. И с некоторой долей ехидства добавил: — Его департамент по причинам, о которых я так и не смог получить представления за все предыдущие девять лет, продолжает питать интерес к Мидвичу, так что полковник, надо думать, знает о нас гораздо больше, чем мы сами.
Сэр Джон перенес внимание на Бернарда.
— А из какого же департамента вы будете, сэр? — вопросил он.
Когда он услышал ответ, у него глаза полезли на лоб. Выглядел он как человек, которому не помешала бы хорошая выпивка.
— Я не ослышался? Военная разведка? — спросил он с недоверием.
— Да, сэр, — ответил Бернард.
Начальник полиции затряс головой.
— Сдаюсь! — Он посмотрел на Зиллейби с выражением верблюда, ожидающего появления тех самых последних соломинок, что должны переломить ему спину. — Еще и военная разведка к тому же! — пробурчал он.

Примерно в то самое время, когда начальник полиции прибыл в Кайл-Мэнор, один из Детей — мальчик — неторопливо шел по тропинке, что вела к подъездной дороге из Грейнджа в Мидвич. Двое полицейских, болтавших у ворот, прервали свой разговор. Один из них пошел навстречу мальчугану.
— И куда ж ты навострился, сынок? — спросил он довольно дружелюбно.
Мальчик посмотрел на полицейского без всякого выражения, хотя взгляд его странных золотых глаз выдавал напряжение.
— В деревню, — ответил он.
— Лучше не ходи, — посоветовал полицейский. — Там к вам не слишком-то расположены, особенно после вчерашнего, это уж точно!
Мальчик не только ничего не ответил, но даже шага не замедлил. Он спокойно шел вперед. Полицейский вернулся обратно к воротам. Напарник взглянул на него с удивлением.
— Ничего себе! — сказал он. — Про тебя не скажешь, что ты перегружаешь себя работой, а? Мне-то казалось, будто мы обязаны не позволять им шастать туда-сюда, чтоб чего не случилось.
Первый полицейский с выражением удивления на лице смотрел вслед уходящему по тропинке мальчику. Он недоуменно покачал головой.
— Странно это, — с трудом выговорил он. — Чего-то я не пойму. Если будет еще один, ты займись им, Берт.
Минуты через две появилась одна из девочек. Она тоже шла уверенной, немного ленивой походкой.
— Ладно, — сказал второй полисмен, — сейчас она получит от папочки хороший совет, вот увидишь.
И он направился к девочке.
Сделав примерно шага четыре, он круто повернулся и пошел к воротам.
Оба полицейских стояли рядом, глядя, как девушка проходит мимо и идет к дороге.
— Что за чертовщина! — воскликнул второй полисмен, не веря собственным глазам.
— Непонятно, верно? — сказал первый. — Идешь, чтобы сделать что-то, а вместо этого делаешь нечто противоположное. Знаешь, мне это совсем не по душе! Эй! — крикнул он вслед девочке. — Эй! Мисс!
Девочка даже не обернулась. Полисмен бросился за ней, пробежал несколько ярдов, затем резко затормозил. Девушка исчезла за поворотом.
Страж закона пришел в себя, повернулся и зашагал обратно. Он тяжело дышал и был сильно встревожен.
— Не нравятся мне эти дела, — сказал он чуть слышно. — Тут что-то нечисто, ты уж поверь мне…

Автобус из Оппли на пути в Трайн через Стауч останавливался в Мидвиче как раз напротив лавочки миссис Велт. Десять-двенадцать женщин, дождавшись, пока выйдут приехавшие, двинулись к открытой двери, соблюдая подобие очереди. Мисс Латтерли, возглавлявшая ее, взялась рукой за поручень и попыталась было занести ногу на подножку. Из этого ничего не вышло, обе ноги будто приросли к асфальту.
— Поторопитесь, пожалуйста, — сказал кондуктор.
Мисс Латтерли сделала еще попытку, опять не увенчавшуюся успехом.
Потом беспомощно посмотрела на кондуктора.
— Тогда встаньте в сторонку и дайте войти другим, мэм. Через минутку я вам помогу, — посоветовал он ей.
Недоумевая, мисс Латтерли послушалась совета. Миссис Дорри шагнула вперед, чтобы занять ее место, и схватилась за поручень. И тоже не смогла продвинуться дальше. Кондуктор протянул ей руку, чтобы помочь, но ее нога категорически отказалась подняться до уровня ступеньки. Миссис Дорри отошла к мисс Латтерли, и обе стали свидетельницами третьей попытки войти в автобус, столь же безуспешной.
— Это еще что? Думаете небось, что это забавно? — спросил кондуктор. Потом, увидев выражение лиц трех женщин, добавил: — Извините меня, дамы, не хотел вас обидеть. Да что это с вами?
Именно мисс Латтерли, отвлекшись от зрелища бесплодной четвертой попытки, первой заметила одного из Детей. Тот лениво уселся на тумбу, напротив «Косы и камня», лицо его было обращено в сторону женщин, одна нога беспечно покачивалась в воздухе. Мисс Латтерли отделилась от группы женщин и подошла к нему. Идя, она внимательно вглядывалась в лицо мальчика.
— Ты ведь не Джозеф, правда?
Мальчик отрицательно покачал головой.
— Мне нужно в Трайн, повидать маму Джозефа — мисс Форшем. Она ранена прошлой ночью. Сейчас лежит в больнице.
Мальчик не отрывал глаз от ее лица. Сделал легкое отрицательное движение головой. На глазах мисс Латтерли выступили слезы.
— Неужели вам мало того горя, которое вы причинили? Вы же просто какие-то чудовища! Ведь все, чего мы хотим, — это поехать и навестить наших друзей, раненных по вашей вине.
Мальчик ничего не ответил. Мисс Латтерли сделала еще один быстрый шаг в его сторону, потом с трудом сдержала себя.
— Неужели ты не понимаешь? Неужели у тебя нет самых элементарных человеческих чувств? — спросила она дрожащим голосом.
Позади кондуктор то ли удивленно, то ли шутливо сказал:
— Поехали, что ли, дамы? Решайтесь же, наконец! Наша старушка не кусается, знаете ли. А ждать тут целый день нам расчета нет.
Кучка женщин стояла в нерешительности, у некоторых был явно испуганный вид. Миссис Дорри сделала еще одну попытку войти в автобус, но опять без толку. Две женщины повернулись к мальчику и со злобой посмотрели на него. Он ответил им ничего не выражающим взглядом и ни одним движением не выдал своих истинных чувств.
Мисс Латтерли нерешительно повернулась и пошла прочь. Кондуктор рассердился.
— Что ж, если никто не хочет садиться, мы отправляемся. Расписание, знаете ли, штука серьезная.
Никто из сбившихся в кучу женщин даже не шевельнулся. Кондуктор дал резкий звонок, автобус тронулся. Кондуктор проводил взглядом исчезающих вдали женщин и недоуменно покачал головой. Пробираясь вперед, чтобы обменяться впечатлениями с шофером, он пробормотал местную поговорку:
— В Оппли — молодцы, в Стауче — хитрецы, в Мидвиче — глупцы.

Полли Растон, драгоценная правая рука своего дяди по делам прихода, с тех самых пор, как она преодолела, хотя и не до конца ликвидировала, разрыв между двумя семьями, везла на автомобиле миссис Либоди в Трайн навестить викария. Его ранения, полученные во время сражения, как сообщил по телефону врач, были болезненны, но не опасны — всего лишь перелом лучевой кости левой руки, трещина в правой ключице и многочисленные кровоподтеки. Викарий нуждался в покое и отдыхе. Он был бы рад, если бы его посетили, так как хотел дать указания в связи с отсрочкой возвращения домой.
Отъехав ярдов на двести от Мидвича, Полли резко затормозила и начала разворачивать машину обратно.
— Ты что, забыла что-нибудь дома? — спросила миссис Либоди в полном изумлении.
— Ничего я не забыла, просто ехать не могу, вот и все, — ответила Полли.
— Не можешь? — повторила миссис Либоди.
— Не могу, — подтвердила Полли.
— Ну уж, знаешь! — сказала миссис Либоди. — Я полагала бы, что в такое время ты можешь…
— Тетя Дора, я сказала «не могу», а не «не хочу».
— Просто не понимаю, что ты там болтаешь!
— Ладно, — ответила Полли. Она проехала несколько ярдов и снова стала разворачивать машину к Трайну. — Теперь поменяемся местами. Сами поведете машину, — сказала она тетке.
Неохотно миссис Либоди заняла водительское место. Она не любила водить машину, но тут пришлось подчиниться. Они поехали, но точно на том же месте, где Полли нажала на тормоз в первый раз, на него теперь нажала и миссис Либоди. Позади раздался сигнал, и пикап с рекламой торговца из Трайна на борту, чуть не задев их машину, проехал мимо. Они смотрели, как он исчезал за поворотом. Миссис Либоди попробовала дотянуться ногой до акселератора, но нога никак не могла нащупать педаль — каждый раз ступня не дотягивалась до нее. Она еще раз попробовала добиться своего — нога, как и раньше, не ступала на педаль.
Полли огляделась и увидела девочку, почти незаметную среди кустов изгороди, внимательно наблюдавшую за обеими женщинами.
Полли долго вглядывалась в нее, пытаясь отгадать, кто это.
— Джуди, — позвала Полли с внезапным предчувствием чего-то дурного, — это твои шалости?
Кивок девочки был еле заметен.
— Перестань сейчас же, — рассердилась Полли. — Нам нужно в Трайн, навестить дядю Губерта. Он ранен. Лежит в больнице.
— Проезда нет, — ответила Джуди, хотя в голосе ее и прозвучала нотка сожаления.
— Но Джуди! Ему же надо согласовать со мной множество дел на то время, пока он будет находиться в больнице.
Вместо ответа девочка просто покачала головой. Полли почувствовала прилив гнева. Она было набрала в грудь побольше воздуха, но тут, занервничав, вмешалась миссис Либоди:
— Не надо сердить ее, Полли. Неужели вчерашний день не послужил тебе уроком?!
Ее совет даром не пропал. Полли больше не сказала ни слова. Она сидела, глядя на девочку, наполовину укрытую кустами, едва сдерживая слезы бессильной ярости.
Миссис Либоди удалось перевести машину на задний ход. Она нерешительно вытянула ногу и обнаружила, что легко дотягивается до акселератора. Несколько ярдов они проехали задним ходом, потом опять поменялись местами. Полли в полном молчании довезла их до дома викария.
А в Кайл-Мэноре мы все еще не могли найти общего языка с начальником полиции графства.
— Но, — протестовал он, поглядывая из-под нависших бровей, — имеющаяся у нас информация подтверждает ваше заявление, что селяне шли в Грейндж, чтобы его сжечь.
— Именно за этим они и шли, — согласился Зиллейби.
— Но вы также говорили, а полковник Уэсткотт подтвердил, что настоящими виновниками были Дети из Грейнджа, что именно они спровоцировали нападение?
— Совершенно верно, — подтвердил Бернард, — но я боюсь, что с этим уже ничего не поделать.
— Вы имеете в виду — нет доказательств? Искать доказательства — это уж наше дело.
— Я имею в виду не отсутствие доказательств, я говорю о неподсудности Детей.
— Послушайте, — произнес начальник полиции с отлично натренированным терпением. — Четыре человека убиты, повторяю — убиты, тринадцать в больнице. Многие сильно избиты. Это не такие события, по поводу которых можно сказать: «Ах, как жаль!» и оставить все, как было. Нам придется вытащить это дело на суд публики, придется решать, кто несет ответственность, и предъявлять обвинения. Поймите вы это.
— Это весьма необычные Дети, — начал было Бернард.
— Слыхал! Слыхал! В этих краях, знаете ли, таких внебрачных полным-полно. Старина Баджер что-то такое мне говорил, когда я вступал в должность… Ну, и у многих не все шарики-винтики на месте — отсюда и специальная школа, и все такое прочее…
Бернард подавил вздох.
— Сэр Джон, все это вовсе не потому, что они умственно отсталые. Специальная школа открыта только потому, что они иные . Морально они ответственны за вчерашнее происшествие, но это совсем не то, что можно подвести под ответственность перед законом. Здесь отсутствует почва для предъявления обвинений.
— Малолетним можно предъявлять обвинения, а также тем, кто несет за них ответственность. Уж не собираетесь ли вы мне доказать, что шайка девятилетних ребятишек может как-то, хотя, будь я проклят, если понимаю как , спровоцировать бунт, в котором убивают взрослых, а потом улизнуть от ответственности и наказания? Фантастика!
— Но я уже несколько раз говорил, что эти Дети — иные . Их календарный возраст не имеет значения, за исключением того, что они все же остаются детьми , что означает, что они могут быть в своих действиях куда более жестокими, чем в своих намерениях. Закон не может на них распространяться, а мой департамент настоятельно требует, чтобы все дело держалось в строжайшем секрете.
— Чудовищно! — возопил начальник полиции. — Об этих закрытых школах мне уже приходилось слышать! Детей нельзя… как это называется… подавлять, что ли? Самовыражение, совместное обучение и тому подобная ересь! Чушь проклятая! Но в случае, если какой-нибудь департамент воображает, будто только по той причине, что школа такого типа случайно находится в ведении государства, ее ученики оказываются в особом положении по отношению к закону и могут считаться ему не подведомственными, то этому департаменту скоро придется пересмотреть кой-какие свои понятия!
Зиллейби и Бернард обменялись безнадежными взглядами. Тем не менее Бернард решил повторить попытку:
— Эти Дети, сэр Джон, обладают огромной силой воли — небывалой силой, настолько могучей, если она напряжена, что она может быть навязана другим людям. До сих пор закону не приходилось встречаться с подобной формой принуждения, а следовательно, не обладая таким знанием, он его не признает. Поэтому, раз с точки зрения закона подобная форма принуждения не существует, Дети не могут быть обвинены в применении имеющейся у них силы.
Значит, в глазах закона преступление, приписываемое общественным мнением проявлению этой силы, или вообще не имеет места, или должно быть приписано либо другим лицам, либо другим средствам. И согласно букве закона, никакой связи между Детьми и имевшим место преступлением быть не может.
— За исключением того, что они эти преступления все же совершили, вы же сами признали это, — ответил сэр Джон.
— С точки зрения закона, они ничего подобного не совершали. И больше того, если бы вам удалось найти формулировку, чтобы предъявить им обвинение, дальше у вас ничего бы не вышло. Они обратили бы свою силу против ваших офицеров. Вы не сможете их даже арестовать, а уж тем более удержать под арестом.
— Давайте оставим подобные тонкости всяким там адвокатишкам, это их хлеб. Все, что нам нужно, это добыть улики, на базе которых можно будет выписать ордер на арест, — заверил его начальник полиции.
Зиллейби с совершенно невинным видом возвел глаза к потолку и стал задумчиво изучать нечто, видимо, находящееся в самом углу комнаты. Бернард имел тот отстраненный вид, какой бывает у человека, пытающегося медленно считать до десяти. Я закашлялся.
— Этот директор Грейнджа — как это там… Торранс? — продолжал начальник полиции. — В общем, тамошний директор, он должен нести персональную ответственность за своих учеников, уж если больше никого нет! Видал я этого парня прошлой ночью… Скользкий тип… Они все там скользкие, это уж точно. — Мы все старались не смотреть на начальника. — Нам он решительно ничем не помог.
— Доктор Торранс — очень известный психиатр, директорство в Грейндже — лишь временное его занятие, — объяснил Бернард. — Полагаю, что у него были обоснованные сомнения в том, какого курса следует придерживаться, пока он не получит соответствующих указаний.
— Психиатр? — с подозрением переспросил сэр Джон. — А мне показалось, вы сказали, что эта школа не для умственно отсталых.
— Так оно и есть, — повторил терпеливо Бернард.
— Не могу взять в толк, чего он там сомневался? Какие могут быть сомнения, если речь идет о правде? Когда идет полицейское расследование, всегда следует говорить правду. Если вы поступите иначе, у вас будут неприятности, во всяком случае, их следует ожидать.
— Все это не так просто, как кажется, — отозвался Бернард. — Он мог считать, что не вправе раскрывать некоторые аспекты своей работы. Я полагаю, что, если вы разрешите мне сопровождать вас на встречу с ним, он будет больше расположен к беседе и сумеет гораздо лучше разъяснить ситуацию, чем это сделаю я.
Закончив свою речь, Бернард встал, правый глаз у него дергался.
Начальник полиции распрощался с нами сухо. Мы остались вдвоем.
Зиллейби рухнул в кресло и тяжело вздохнул. С отсутствующим выражением лица он потянулся за портсигаром.
— Я не имею чести быть знакомым с доктором Торрансом, — сказал я, — но тем не менее глубоко ему сочувствую.
— В этом нет нужды, — отозвался Зиллейби. — Уклончивость полковника Уэсткотта раздражает, но она, как бы сказать, пассивна, что ли. Что же до Торранса, то его стремление уйти от ответа всегда носит агрессивный характер. Если сейчас ему придется прояснять ситуацию для сэра Джона, то это будет вполне справедливым возмездием.
Но что занимает меня в данную минуту, так это поведение вашего друга — полковника Уэсткотта. Вроде бы барьер секретности теперь куда ниже, чем был. Если полковник зашел так далеко, что попробовал сделать ситуацию ясной даже для сэра Джона, думаю, он смог бы и нам открыть побольше.
Интересно, почему он этого не делает? Ведь возникли те самые обстоятельства, которые он так долго старался предотвратить. Мидвичский кот оказался слишком большим для своего мешка. Почему же полковник не проявляет никаких признаков волнения? — Зиллейби снова погрузился в раздумье, тихонько постукивая тонкими пальцами по подлокотнику кресла.
Тут в комнату вошла Анжела. Видно, Зиллейби ощутил ее присутствие даже в той дали, куда увлекли его мысли, так как ему потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы вернуться в реальное время и пространство и увидеть выражение лица своей жены.
— В чем дело, родная? — спросил он и добавил, вспомнив: — Я полагал, что ты уехала в Трайн, в госпиталь, отвезти гостинцы нашим больным.
— Отправилась, — ответила она. — И тут же вернулась. По-видимому, нам запрещено покидать деревню.
Зиллейби резко выпрямился в кресле.
— Абсурд! Не может же этот старый дурень арестовать все население! Как мировой судья… — начал он возмущенно.
— Это не сэр Джон. Это Дети. Они пикетируют все дороги и никому не разрешают уехать.
— Вот как! — воскликнул Зиллейби. — Это в высшей степени интересно. Любопытно было бы узнать…
— Черта с два любопытно! — ответила ему жена. — Это в высшей степени неприятно и в той же степени нагло. Кроме того, это страшно, — добавила она, — потому что совершенно непонятно, что за всем этим кроется.
Зиллейби спросил, каким путем Дети добиваются своего, и она объяснила, закончив так:
— Это касается только нас — я имею в виду жителей деревни. Посторонним разрешается уезжать и приезжать, когда им заблагорассудится.
— Но к насилию они не прибегают? — спросил он с беспокойством.
— Нет. Просто приходится останавливаться. Кое-кто пробовал было обращаться к полиции, но, конечно, расследования не дали результатов. Дети их не останавливают, не беспокоят, так что полицейские просто не понимают, из-за чего весь сыр-бор разгорелся. Вообще-то результат есть: тот, кто лишь краем уха слышал, будто все мидвичцы — недоумки, теперь в этом полностью убежден.
— Наверняка у них есть причина — у Детей, я имею в виду, — сказал Зиллейби.
Анжела взглянула на него с неприязнью.
— Вполне возможно, и, вероятно, это может представлять большой научный интерес, но в настоящую минуту меня занимает вовсе не это. Я хочу знать, каким образом блокада может быть прекращена.
— Дорогая, — стараясь успокоить ее, сказал Зиллейби, — твои чувства вполне понятны, но мы уже давно знаем, что, если Детям вздумается вмешаться в нашу жизнь, мы ничем им помешать не сможем. В данном случае, по причинам, о которых я не имею представления, они решили вмешаться.
— Но, Гордон, ведь речь идет об этих несчастных, что лежат в Трайне и которых хотят навестить родственники.
— Дорогая, я не вижу ничего, что бы ты могла сделать, разве что поискать кого-нибудь из Детей и попытаться, исходя из гуманных позиций, объяснить ему свою точку зрения. Он, возможно, рассмотрит твою просьбу, но результат будет зависеть от причин, толкнувших их на такую меру, не так ли?
Анжела смотрела на своего мужа без всякого удовольствия. Она уже готова была что-то ответить, но передумала и вышла из комнаты с весьма мрачным видом. Когда дверь закрылась, Зиллейби покачал головой.
— Высокомерие мужчины всегда имеет оттенок фанфаронства, женское же — куда тоньше. Мы — мужчины — порой, вспоминая о некогда могучих динозаврах, задумываемся над тем, когда, где и как закончится наше собственное бытие.
Но не такова женщина. Бессмертие — вот фундамент ее веры. Войны и катастрофы могут приходить и уходить, народы — возвышаться и гибнуть, империи — рушиться в муках и потоках крови, но все это затрагивает лишь поверхность бытия. Только она — Женщина — вечна и значима, и она пребудет во веки веков. В динозавров она просто не верит. Она не верит даже в то, что мир мог существовать и до ее появления на Земле. Мужчины способны строить и разрушать, развлекаясь со своими игрушками. Да и кто они такие — просто резвунчики, шныряющие под ногами, приставалы, эфемерные домашние приспособления, тогда как Женщина в своей неразрывной мистической связи с самим Великим древом жизни знает, что нет ей замены. Так хочется иногда знать, была ли самка динозавра в те давние времена одарена такой же незыблемой уверенностью?
Он замолчал, но было видно, что это только преамбула.
— А какое отношение сказанное имеет к настоящему? — подыграл я.
— Такое, что если мужчина считает мысль о своем вероятном видовом вытеснении, скажем, отвратительной, то женщина полагает ее просто неосуществимой. А поскольку в этом случае о ней и думать не стоит, то соответствующая гипотеза есть не что иное, как полное неприличие.
Видно, мне еще раз предстояло подыграть ему:
— Если вы пытаетесь доказать, что вам видно нечто, остающееся невидимым для миссис Зиллейби, я…
— Но, дорогой друг, если не ослепляться чувством незаменимости, то придется признать, что мы, подобно другим властителям мироздания, нам предшествовавшим, в один прекрасный миг будем кем-то заменены. Существуют два пути, которыми это может осуществиться: либо благодаря нам самим, то есть путем самоистребления, либо вторжением каких-то новых видов, для борьбы с которыми мы недостаточно хорошо экипированы. Так вот, сейчас мы оказались лицом к лицу с умом и волей, превосходящими наши. И что мы можем им противопоставить?
— Это, — ответил я, — звучит пораженчески. Если, как я предполагаю, все сказанное выше говорилось всерьез, то не слишком ли грандиозные выводы вы делаете из столь скромных предпосылок?
— Очень похоже на то, что говорила моя жена, когда эти «предпосылки» были куда меньше и моложе, — отозвался Зиллейби. — Она даже зашла так далеко, что с презрением отвергла мысль, будто такие удивительные события вообще могут происходить здесь — в самой прозаичной английской деревушке.
Тщетно пытался я убедить ее, что события не стали бы менее удивительными, случись они в другом месте. Она же чувствовала, что подобное явление было бы менее поразительным, произойди оно в неких экзотических далях, например, в деревушке острова Бали или в мексиканском пуэбло. Она считала, что такая история может случиться только с другими  людьми. К сожалению, происшествие имело место именно здесь и развивалось оно согласно законам весьма огорчительной логики.
— Меня беспокоит не то, где оно произошло, — настаивал я. — Меня тревожат ваши предположения. И больше всего то, что вы считаете непреложным фактом, будто Дети могут творить все, что захотят, и нет способа их остановить.
— Было бы глупо стоять на такой дидактической позиции. Остановить их можно, но сделать это довольно трудно. Физически мы куда слабее многих животных, но одержали над ними верх потому, что обладали разумом, более высоким, чем они. Единственное, что может нас победить, — это еще более мощный разум. Нам это никогда не казалось серьезной угрозой: с одной стороны, вероятность появления такого разума представлялась ничтожно малой, а с другой — еще более невероятной была мысль, что мы позволим ему развиться до такой степени, что он станет угрожать нашему существованию.
И тем не менее вот он, еще один маленький трюк из шкатулки Пандоры, этого бездонного эволюционного процесса. Коллективный Разум — две мозаики, одна из тридцати, другая из двадцати восьми кусочков. Что можем мы, с нашим индивидуализированным мозгом, мы, сносящиеся друг с другом при помощи самых примитивных средств, противопоставить тридцати умам, работающим как единый Разум?
Я запротестовал, что, даже если это так, Дети вряд ли сумели бы аккумулировать столько знаний за какие-то жалкие девять лет, чтобы противостоять огромной сумме человеческого знания, но Зиллейби отрицательно покачал головой.
— У правительства были свои замыслы, благодаря чему Детей обеспечили лучшими преподавателями, так что сумма их знаний должна быть весьма значительной; да я это просто знаю по своему опыту, ибо, как вы, вероятно, слышали, иногда читаю им лекции. Накопление знаний важно, хотя и не является само по себе главной причиной грозящей нам опасности. Помните, Фрэнсис Бэкон писал: «Nam et ipsa scientia potestas est»? Следует пожалеть, что столь знаменитый ученый нес иногда сущую чепуху. Энциклопедия набита знаниями, но не умеет ими пользоваться; каждый из нас знает людей, обладающих прекрасной памятью на факты, но не умеющих хоть как-то применить эти факты на практике; компьютер может выдавать знания кипами и во многих экземплярах, но все эти знания никак не будут использованы, пока к ним не прикоснется понимание. Знание — всего лишь вид топлива, а нужен еще мотор понимания, чтобы превратить его в силу.
А больше всего меня тревожит мысль о мощи, производимой пониманием, работающим на небольших количествах топлива-знания с КПД, в тридцать раз превышающим КПД нашего мозга. Какова может быть производительность мозга у выросших Детей, я даже вообразить не могу.
Я нахмурился. Как обычно, я несколько недоверчиво относился к выкладкам Зиллейби.
— Значит, вы совершенно уверены, что мы не можем помешать кучке из пятидесяти восьми Детей предпринять действия, какие они сочтут нужными? — настаивал я.
— Именно так. — Он сопроводил сказанное утвердительным кивком. — А как вы предложите нам поступить? Вам же известно, что случилось с толпой мидвичцев прошлой ночью: они намеревались атаковать Детей, а вместо этого их заставили сражаться друг с другом. Пошлете полицию — они сделают то же самое. Пошлете против них войска — и их принудят стрелять друг в друга.
— Возможно, — сдался я. — Но могут найтись и другие пути, чтобы сладить с ними. Из сказанного вами следует, что никто не знает Детей достаточно хорошо. Они, видимо, полностью и очень рано разорвали эмоциональные связи со своими приемными матерями, если, разумеется, у них когда-нибудь были те эмоции, которые мы хотели в них видеть. Большинство из них избрали прогрессирующую сегрегацию, как только она им была предложена. В результате Мидвич знает о Детях ничтожно мало. Лишь короткое время здешний народ воспринимал их как личности. Детей было невозможно различить между собой, отсюда появилась привычка рассматривать их как нечто единое, а отсюда и представление о них, как о не вполне реальных фигурах двух измерений.
Зиллейби отнесся к такой точке зрения с интересом.
— Вы совершенно правы, дорогой друг! Ощущается нехватка нормальных контактов, нехватка симпатии. Однако это отнюдь не результат ошибок, совершенных нами. Я, как мог, старался сблизиться с ними и все же остался для них чужим. Несмотря на все мои попытки, я все еще вижу их, как вы точно выразились, фигурами о двух измерениях. И я твердо убежден, что у людей из Грейнджа успехи ничуть не больше моих.
— Тогда остается вопрос, — сказал я, — как нам получить больше информации о Детях.
Мы обдумывали этот вопрос некоторое время, пока наконец Зиллейби не вернулся из глубины своих дум обратно на землю и не произнес:
— Не приходилось ли вам, друг мой, задумываться о том, каков сейчас ваш собственный статус в Мидвиче? Если бы вы решили попробовать покинуть Мидвич сегодня, то мы смогли бы выяснить, рассматривают ли Дети вас как мидвичца или нет?
Это мне в голову не приходило, я нашел его предложение интересным и тут же захотел выяснить.
Бернард, как оказалось, уехал на машине начальника полиции, поэтому я решил воспользоваться его автомобилем для своего эксперимента.
Ответ я получил сразу же, как только выехал на дорогу, ведущую в Оппли. Очень странное ощущение. Руки и ноги объединились в усилии остановить машину без всякого участия моей воли. Одна из девочек сидела на обочине, покусывая стебелек и глядя на меня без всякого интереса. Я попытался завести мотор еще раз. Рука отказалась повиноваться. Заставить ногу опустить тормозную педаль я тоже не смог. Я взглянул на девочку и сказал ей, что живу не в Мидвиче и хочу уехать домой. Она просто качнула головой. Я снова попытался привести мотор в действие и обнаружил, что могу ехать только задним ходом.
— Хм, — сказал Зиллейби, когда я вернулся, — итак, вы почетный гражданин Мидвича, верно? В общем-то, я так и предполагал. Напомните мне сказать Анжеле, чтобы она предупредила кухарку, ладно?
В то время, когда мы в Кайл-Мэноре беседовали с Зиллейби, в Грейндже шло другое совещание, хотя и сходное по теме, но совсем иное по форме.
Доктор Торранс, чувствуя себя свободнее в присутствии полковника Уэсткотта, счел возможным отвечать на вопросы начальника полиции гораздо более подробно, нежели в прошлый раз. Однако разговор вскоре зашел в тупик, так как взаимопонимание между сторонами никак не возникало, а напряженность заметно росла, что заставило доктора Торранса сказать с явным разочарованием:
— Боюсь, мне не удалось разъяснить вам как следует данную ситуацию, сэр Джон.
Начальник полиции даже засопел от раздражения.
— Каждый считает своим долгом говорить мне это, и я не собираюсь заниматься опровержением. Явно тут никто ничего разъяснять и не желает. Не приводя ни малейших доказательств, которые я мог бы принять, все упорно стараются внушить мне мысль, что эти распроклятые детишки в какой-то степени виноваты в событиях прошлой ночи. Это делаете даже вы, хотя, как мне дали понять, именно вы отвечаете за детей. Согласен, я не понимаю ситуации, где каким-то молокососам позволили до такой степени отбиться от рук, что они нарушили спокойствие всей округи, доведя людей до бунта. Не вижу, почему от меня можно ждать понимания всего этого. Как начальник полиции графства, я хочу допросить одного из главарей этой шайки и выяснить, что он может мне рассказать о случившемся безобразии.
— Но, сэр Джон, я уже объяснял вам, что здесь нет никаких главарей…
— Знаю, знаю. Вас я уже наслушался. Дескать, тут все равны и тому подобное… Все это, может, и хорошо в теории, но вам известно не хуже меня, что в каждой группе есть парни, которые чем-то выделяются. Вот они-то как раз и есть те, кого следует хватать в первую очередь. Управьтесь с ними — и вы управитесь с остальными! — Он замолчал, ожидая ответа.
Доктор Торранс безнадежно посмотрел на полковника Уэсткотта. Бернард пожал плечами и чуть заметно кивнул. Несчастное лицо доктора Торранса стало еще несчастнее. Он заговорил с явным принуждением:
— Хорошо, сэр Джон, поскольку вы как бы отдаете мне приказ, у меня не остается выбора, но я должен попросить вас тщательно выбирать выражения. Дети у нас очень… э-э-э… чувствительные.
Выбор последнего слова был не слишком удачен. В лексике доктора оно имело вполне техническое значение, и не более того; в понимании же начальника полиции это было слово из разряда тех, которым пользуются психованные мамаши, говоря о своих испорченных до мозга костей детках, и, следовательно, оно никак не могло способствовать укреплению симпатии начальника к Детям. Он издал возглас возмущения, а доктор Торранс встал и вышел из кабинета. Бернард открыл было рот, чтобы поддержать предупреждение доктора, но затем решил, что этим может лишь усилить раздражение начальника полиции и скорее повлечет за собой новые беды, чем принесет пользу. «Проклятый здравый смысл, — думал про себя Бернард, — бесценный дар, если его высадить на нужную почву, но в других условиях он может превратиться в заразу вроде полевого вьюнка». Они сидели в полном молчании, пока наконец не вернулся доктор Торранс в сопровождении мальчика.
— Это Эрик, — сказал он, представляя мальчугана. Потом добавил: — Сэр Джон Тенби хочет задать тебе несколько вопросов. Видишь ли, в круг его обязанностей как начальника полиции графства входит составление доклада о происшествиях вчерашней ночи.
Мальчик кивнул и перевел взор на сэра Джона. Доктор Торранс занял свое место за письменным столом, наблюдая за обоими настороженно и с беспокойством.
Взгляд мальчика был тверд, внимателен и не выдавал его истинных чувств. Сэр Джон ответил ему не менее твердым взглядом. «Мальчик выглядит крепким, — думал он. — Немного, может быть, худощав, но не тощий, а вернее было бы сказать, тонкокостный — вот оно, правильное слово. Черты лица мало что говорят, лицо красивое, но без той внутренней слабости, которая нередко сопровождает красоту у мужчин. С другой стороны, и силы воли в лице не видно. Рот, пожалуй, несколько маловат, хотя и на бутончик не похож. В общем, такое лицо не содержит богатого материала для выводов о характере. Глаза, однако, еще более удивительны, чем говорили». Ему сообщили о странной золотистой окраске радужной, но никто не преуспел в описании их поразительного блеска и свойственного им удивительного эффекта — какого-то свечения изнутри. На мгновение эти глаза вообще выбили его из колеи, но он тут же взял себя в руки, напомнив себе, что фактически придется иметь дело с недочеловеком: мальчику девять лет, а выглядит он на шестнадцать, да к тому же вскормлен на всяких дурацких теориях самовыражения, неподавления и прочего в том же духе. Он решил обращаться с мальчиком так, будто ему действительно шестнадцать, избрав тон беседы умудренного мужчины с еще неопытным юнцом, который практиками этого дела почему-то считается показателем «мужского» разговора.
— Серьезное происшествие случилось тут прошлой ночью, — начал сэр Джон. — Наша задача — выяснить детали случившегося и узнать, что же произошло в действительности, кто виноват в этом и тому подобное. Люди говорили мне, что виноват в этом ты и другие ребята. Что ты можешь сказать по этому поводу?
— Нет, — ответил, не задумываясь, мальчик.
Начальник полиции кивнул — в любом случае вряд ли можно ожидать немедленного признания.
— А что в действительности произошло?
— Жители деревни пришли сюда, чтобы сжечь Грейндж дотла, — ответил мальчик.
— Ты в этом уверен?
— Они сами говорили об этом, и вряд ли другая причина могла привести их сюда в столь позднее время, — парировал мальчик.
— Ладно, не будем пока вникать во все эти «почему» да «по какой причине». Давай начнем вот с чего: ты говоришь, что часть из них пришла с намерением сжечь школу. Тогда можно предположить, что другая часть явилась, чтобы остановить это дело, а в результате между ними началась драка?
— Да, — согласился мальчик, но уже менее решительно.
— Тогда, надо думать, ты и твои друзья ничего общего с дракой не имели? Просто оказались зрителями?
— Нет, — ответил мальчуган, — нам пришлось защищаться. Это было необходимо, иначе они сожгли бы здание.
— Ты хочешь сказать, что вы начали кричать, чтобы одни остановили других или что-то в этом духе?
— Нет, — терпеливо сказал мальчик. — Мы заставили их драться между собой. Мы могли бы просто прогнать их прочь, но, если бы мы так поступили, они позже вернулись бы опять. Теперь этого уже не случится, они поняли, что лучше нас оставить в покое.
Начальник помолчал, он явно был в замешательстве.
— Ты сказал, «заставили» их драться между собой. Как вы это сделали?
— Это очень трудно объяснить. Думаю, вы не поймете, — сказал мальчик, как бы вынося окончательное решение.
Сэр Джон покраснел.
— И все же мне хотелось бы узнать, — произнес он, сохраняя имидж великодушного человека, прощающего незаслуженно нанесенный ему моральный ущерб.
— Это бессмысленно, — сказал ему мальчик. Он говорил спокойно, без презрения, он просто сообщал непреложный факт.
Лицо начальника стало багровым. Доктор Торранс поспешил вмешаться:
— Это в высшей степени малопонятное явление, сэр Джон, причем такое, в котором мы все тут пытаемся разобраться уже много лет, но с очень скромным результатом. Может быть, ближе всего к истине будет сказать, что Дети «пожелали», чтобы люди в толпе набросились друг на друга.
Сэр Джон поглядел на доктора Торранса, потом на мальчика. Что-то пробормотал, но постарался взять себя в руки. Тяжело дыша, он обратился к мальчугану, но теперь в его голосе явственно слышался гнев:
— Как бы это ни было сделано — этим мы займемся позже, — ты признаешь, что вы несете ответственность за то, что произошло?
— Мы ответственны лишь за то, что защищались, — ответил мальчик.
— Ценой четырех жизней и тринадцати покалеченных, в то время, как вы могли, как ты говорил, просто отогнать их.
— Они хотели убить нас, — холодно ответил ребенок.
Начальник полиции долго глядел на него.
— Я не понимаю, как именно вы сделали это, но пока принимаю на веру ваше собственное признание. А также твои слова, что в этом не было необходимости.
— Но тогда они снова явились бы сюда. И в этом случае все равно пришлось бы прибегнуть к тому же средству, — сказал мальчик.
— Это только твое предположение. Все твое отношение к этому делу просто чудовищно! Неужели ты не чувствуешь жалость к этим несчастным людям?
— Нет, — ответил мальчик. — А с какой стати? Вчера один из них пытался застрелить одного из нас. Нам приходится защищаться.
— Но не с помощью вендетты же! Для вашей защиты существует закон, и для каждого…
— Закон не защитил Уилфреда от выстрела. Он не защитил бы и нас прошлой ночью. Закон наказывает преступника после  того, как тот совершил преступление. Нам это не подходит — мы хотим остаться в живых.
— И тем не менее вы решаетесь — ты сам сказал это — брать на себя смелость распоряжаться чужими жизнями?
— Стоит ли нам все время возвращаться к одному и тому же? — спросил ребенок. — Я ответил на ваши вопросы, поскольку считал, что будет лучше, если вы правильно оцените ситуацию. Раз вам не удалось уяснить ее суть, я попробую выразиться яснее. Ситуация такова: если со стороны кого бы то ни было будет сделана попытка вмешаться в нашу жизнь или нанести нам ущерб, мы станем защищаться. Мы показали, на что способны, и надеемся, что это послужит предупреждением для других и предотвратит дальнейшие неприятности.
Сэр Джон безмолвно смотрел на мальчика, костяшки его сжатых в кулак пальцев побелели, а лицо пошло пятнами. Он приподнялся со стула, будто хотел броситься на мальчишку, потом, раздумав, рухнул в свое кресло.
Прошло несколько секунд, пока он почувствовал себя снова в состоянии разговаривать. Наконец задыхающимся голосом он обратился к мальчику, который на протяжении всех этих секунд критически рассматривал его с каким-то холодным любопытством.
— Ах ты, дрянь этакая! Ах ты, мерзкий паршивец! Да как ты смеешь со мной так разговаривать! Ты что, не понимаешь, что я представляю тут полицию страны! Если нет, так самое времечко понять, и, клянусь Богом, я тебе это разъясню! Ты как разговариваешь со взрослыми, ты, мелочь пузатая?! Ишь ты, он, видите ли, не желает, чтобы им наносили ущерб! Они, видите ли, будут защищать себя! Вот оно как! Да ты подумал, где находишься? Тебе, парень, еще предстоит научиться…
Внезапно он умолк и безмолвно уставился на мальчика.
Доктор Торранс приподнялся, наклонился над столом к мальчику и протестующе произнес «Эрик…», но не сделал ни единого движения, чтобы вмешаться.
Бернард Уэсткотт даже не шелохнулся на своем стуле и лишь впитывал в себя происходящее.
Губы начальника полиции затряслись, нижняя челюсть отвисла, глаза, вылезшие из орбит, выкатились еще больше. Волосы на голове слегка зашевелились. На лбу и висках выступил пот, струйки его текли по лицу.
Неразборчивые икающие звуки вырывались из широко открытого рта. По щекам текли потоки слез. Он дрожал крупной дрожью, хотя не мог сделать ни малейшего движения. Потом, когда истекли долгие-долгие секунды, он смог шевельнуться. Поднял трясущиеся руки и неуклюже прижал их к лицу. Из-под ладоней неслись странные тонкие крики. Потом он соскользнул с кресла на колени и рухнул на пол. Там, все еще продолжая дрожать, он распростерся, стараясь вжаться в пол, издавая при этом пронзительные вопли и царапая скрюченными пальцами ковер, в который, казалось, хотел зарыться. Потом его вырвало.
Мальчик отвел взгляд от сэра Джона. Доктору Торрансу он сказал, будто отвечая на заданный вопрос:
— Он не пострадал. Он хотел запугать меня, поэтому мы показали ему, каково это — быть испуганным. Теперь он кое-что понял. Когда вновь наладится работа его желез, он придет в себя.
Затем мальчик повернулся и вышел из комнаты, предоставив обоим мужчинам в молчании смотреть друг на друга.
Бернард вытащил носовой платок и вытер пот, крупными каплями выступивший у него на лбу. Доктор Торранс сидел не двигаясь, лицо у него было мертвенно-серого цвета. Оба одновременно глянули на начальника полиции. Сэр Джон лежал рыхлой грудой, видимо, без сознания и долгими жадными вздохами всасывал в себя воздух. Время от времени его сотрясала жуткая дрожь.
— Бог мой! — воскликнул Бернард. Он снова перевел взгляд на Торранса. — И вы провели тут три года !
— Никогда не было ничего похожего на это, — отозвался доктор. — Кое-какие возможности мы подозревали, но Дети никогда не проявляли к нам вражды. Возблагодарим Бога за это!
— Да, для вас могло обернуться и похуже, — ответил Бернард и снова посмотрел на сэра Джона.
— Нашего приятеля следовало бы удалить отсюда раньше, чем он придет в себя. Нам тоже лучше в это время ему не показываться на глаза — в таких ситуациях человек вряд ли захочет встретиться со свидетелями. Пошлите за его коллегами, пусть заберут. Скажите, что с ним случился приступ.
Через пять минут они уже сидели на ступеньках крыльца, наблюдая, как отбывает машина начальника полиции, который все еще был без сознания.
— Придет в себя, когда наладится деятельность желез! — пробормотал Бернард. — Пожалуй, они лучше разбираются в области физиологии, нежели в психологии. Этот человек сломлен, сломлен до конца своих дней!

Глава 19
В тупике

После пары стаканчиков неразбавленного виски с лица Бернарда начало сходить то выражение потрясения, с которым он вернулся из Грейнджа в Кайл-Мэнор. Рассказав нам о жутком интервью начальника полиции, он закончил так:
— Знаете, одно из редких возрастных качеств Детей, которое меня поразило, это их неспособность правильно оценивать собственную силу. За исключением, пожалуй, объявленной ими блокады Мидвича, все, что они делали до сих пор, сделано с каким-то колоссальным перерасходом энергии. То, что может быть теоретически вполне оправданно, они на практике превращают в нечто совершенно непростительное. Они хотели припугнуть сэра Джона, чтобы тот оставил их в покое, но зашли куда дальше и ввергли беднягу в состояние панического ужаса, доведя его до безумия. Их действия привели к такой деградации личности, которая была омерзительна для окружающих и ничем не может быть оправдана. Это непростительно.
Зиллейби спросил своим тихим мелодичным голосом:
— А может быть, мы смотрим на это под неправильным углом зрения? Вот, полковник, вы говорите «непростительно», что подразумевает, будто они хотят быть прощенными. А почему? Разве нас интересует, прощают ли нас шакалы или волки за то, что мы их убиваем? Нет, не интересует. Нам нужно только одно — обезвредить их, и все.
Фактически наше господство на планете стало столь полным, что волков нам приходится убивать очень редко, а большинство из нас вообще забыли, что значит противостоять в одиночку какому-либо другому виду. Но когда возникает нужда, мы, ни минуты не колеблясь, безоговорочно поддерживаем тех, кто борется с опасностью, от кого бы она ни исходила — от волков, насекомых, бактерий или фильтрующихся вирусов. Мы не даем им пощады, а следовательно, не ждем от них и прощения.
Особенность нашего противостояния с Детьми заключается, видимо, в том, что мы с самого начала оказались не в состоянии понять, какую угрозу они несут нашему виду, тогда как у них не было никакого сомнения, что мы для них смертельно опасны. А они намерены  выжить любой ценой. Нам следовало хотя бы вспомнить, к чему может привести подобная целенаправленность. Ее результаты мы каждодневно можем наблюдать в наших собственных садах, где идет постоянная и свирепая война без соблюдения правил и законов, война без малейшего намека на жалость или милосердие.
Зиллейби говорил безо всякой аффектации, и было ясно, что сказанное — результат глубокого анализа. Правда, как это бывало с Зиллейби и раньше, разрыв между его теоретическими построениями и реалиями жизни казался слишком велик, и слушатели не могли проникнуться уверенностью в безусловной правоте оратора.
Наконец Бернард произнес:
— Дети, безусловно, резко изменили свою тактику. Раньше они время от времени пользовались внушением или давлением, но, если исключить несколько самых ранних инцидентов, они почти не прибегали к насилию. И вдруг — взрыв! Можете ли вы сказать мне, когда, по вашему мнению, произошел перелом, или же этот процесс нарастал постепенно?
— Могу, и совершенно определенно, — отозвался Зиллейби. — Ни малейшего намека на что-либо подобное не возникало до случая с Джимом Паули и его машиной.
— А это случилось… подождите-ка… в последнюю среду, то есть третьего июля. Интересно… — начал он, но не закончил, так как гонг позвал нас к ленчу.
— Мой опыт в области инопланетных вторжений, — говорил Зиллейби, приступая к заправке знаменитого фирменного салата, — до сих пор обогащался из посторонних источников, а потому может быть назван гипотетически-безличностным или, еще лучше, безличностно-гипотетическим. — Он задумался, как бы пробуя сказанное на вкус, и продолжил: — Во всяком случае, этот опыт достаточно обширен, и все же, как ни странно, я не могу припомнить ни одного случая, который мог бы оказаться хоть чем-то полезным для нас. Все без исключения примеры хоть и малоприятны, но, скорее, примитивны, чем коварны. Возьмите, например, марсиан Уэллса. В качестве изобретателей луча смерти они еще кое-как смотрятся, однако в остальном их поведение совершенно обыденно: они просто-напросто ведут примитивную кампанию, используя оружие, на порядок превосходящее оружие противника. Впрочем, там мы могли хоть отвечать ударом на удар, тогда как здесь…
— Только не клади кайенский перец, дорогой, — сказала Анжела.
— Чего не класть?
— Кайенский перец. От него икота бывает.
— Верно, верно, а где сахар?
— Слева от тебя, дорогой.
— Ах, да… Так о чем это я?
— Об уэллсовских марсианах, — напомнил я.
— Ну, разумеется. Так вот, перед вами прототип бесчисленных вторжений. Супероружие, против которого человек будет храбро сражаться до тех пор, пока его не спасет какой-нибудь из нескольких возможных вариантов развития событий. Естественно, в Америке все, как всегда, больше и лучше.
Нечто совершает посадку. Из него вылезает Некто. Через десять минут, безусловно благодаря великолепным коммуникациям, столь характерным для этой великой страны, начинается паника на всем пространстве от океана до океана, дороги и города забиты бегущим населением. Кроме Вашингтона, разумеется. Там, по контрасту, колоссальные, неохватные глазом толпы стоят молча — бледные, но уповающие, устремившие взгляд к Белому дому, в то время как где-то в горах Кэтскилл некий до поры до времени безвестный профессор с дочкой и грубоватым молодым ассистентом трудятся, как безумные акушерки, обеспечивая появление на свет deus ex laboratoria, который спасет мир в последний момент… Вернее, за минуту до наступления такого момента.
В нашей стране, полагаю, сообщение о таком вторжении было бы принято, во всяком случае — в определенных кругах, с оттенком известного скептицизма, но, думаю, вы согласитесь, что американские писатели знают свой собственный народ лучше, чем мы.
И каков же в конечном счете результат? Да просто еще одна война.
Мотивации упрощены, оружие усложнено, но общий рисунок не нов. И, как следствие, ни один из прогнозов — ни спекулятивный, ни экстраполярный — ни в малейшей степени нам не подходит. Причем именно в тот самый момент, когда это явление произошло в действительности. Как подумаешь, так всех этих футурологов становится просто жаль, если учесть количество энергии, затраченной ими на прогнозы.
И Зиллейби с наслаждением принялся за салат собственного производства.
— Одна из моих вечных проблем, — заметил я ему, — заключается в том, чтобы угадать, когда именно вы говорите буквально, а когда — метафорически.
— На этот раз, уверяю тебя, можешь понимать все буквально, — вмешался Бернард.
Зиллейби бросил на него косой взгляд.
— Вот, значит, как? И никаких возражений? — удивился он. — Скажите-ка мне, полковник, а сколько времени прошло с тех пор, как вы впервые поняли, что вторжение — реальный факт?
— Лет восемь примерно, — ответил ему Бернард. — А вы?
— Примерно столько же. Может, чуть-чуть побольше. Мне эта идея сразу же пришлась не по душе, не нравится она мне и сейчас, а дальше, вероятно, будет нравиться еще меньше. Но пришлось принять. Добрая старая аксиома Холмса, знаете ли: «Когда мы отбросим невозможное, то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет истиной». Я, однако, не знал, что так считают и в официальных кругах. И как вы решили поступить?
— Ну, мы постарались изолировать Детей, позаботились об их обучении.
— Н-да, и каким же чудным и полезным подарком для человечества это обернулось, смею сказать! А почему вы так поступили?
— Минуточку! — вмешался в разговор я. — Я опять запутался между буквальным и метафорическим. Вы что, оба всерьез полагаете, что Дети — вроде пришельцев? Что они происходят откуда-то из внеземных пространств?
— Видите! — оживился Зиллейби. — Никакой паники от океана до океана. Здоровый скептицизм. Я же вам говорил!
— Именно так, — ответил мне Бернард. — Это единственная гипотеза, которую мой департамент не смог опровергнуть, хоть материалов у нас было побольше, чем у мистера Зиллейби.
— Ах! — воскликнул Зиллейби, внезапно весь обратившись в слух; вилка с салатом застыла в воздухе. — А не приближаемся ли мы к вопросу о таинственном интересе военной разведки к нашим делам?
— Думаю, теперь уже нет причин удерживать эти сведения, — согласился Бернард. — Я знаю, что вначале вы сами проделали немалую работу, пытаясь разобраться в причинах нашего интереса, мистер Зиллейби. Но думаю, вам не удалось подобрать к нему ключ.
— И каков же был этот ключ? — спросил Зиллейби.
— Да просто Мидвич не только не единственное, но даже и не первое место, где возник эффект Потерянного дня. Кроме того, в течение трех предшествовавших Дню недель было замечено значительное учащение случаев засечки НЛО нашими радарами.
— Ну, надо же! — воскликнул Зиллейби. — О, тщеславие… Тщеславие! Следовательно, помимо нашей существуют и другие группы Детей? Где именно?
Но Бернард явно не хотел, чтобы его торопили, предпочитая вести рассказ по собственному плану.
— Один Потерянный день случился в крошечном поселке в Северной Австралии. Там явно вышла какая-то накладка. Всего было тридцать три беременных, но все Дети умерли. Большинство — спустя несколько часов после рождения, а самый последний ребенок — в семидневном возрасте.
Затем Потерянный день был отмечен в поселке эскимосов на острове Виктории в северной части Канады. Местные жители хранят молчание о том, что там произошло, но, надо думать, они так разгневались или испугались, когда стали рождаться дети, столь отличные от родителей, что их сразу же выкинули на мороз. Во всяком случае, никто из них не выжил. И это, между прочим, если сопоставить с историей возвращения наших Детей в Мидвич, показывает, что их способность оказывать «давление» появляется не раньше двухнедельного возраста, так что до этого срока они — индивидуальности. Еще один Потерянный день…
Зиллейби поднял руку.
— Разрешите высказать предположение. Он имел место за «железным занавесом»?
— За «железным занавесом» было два  Потерянных дня, насколько нам известно, — поправил его Бернард. — Один вблизи Иркутска, почти на границе с Монголией. Очень мрачное дело. Мужья, решив, что их жены прелюбодействовали с демонами, уничтожили и детей, и матерей. Другое место — еще дальше на восток — называется Гижинск. Лежит в горах к северо-востоку от Охотска. Возможно, были и другие, но мы о них ничего не знаем. Почти с уверенностью можно говорить об аналогичных случаях в Южной Америке и Африке, но проверить эти слухи трудно. Аборигены говорят о своих делах неохотно. Кроме того, вполне возможно, что изолированные поселения могли «потерять» день и даже не заметить этого, так что появление Детей не вызывало большого удивления. По доходящим до нас слухам, на таких Детей смотрят как на уродов и убивают, хотя мы не исключаем и того, что некоторых из них матери прячут в укромных местах.
— Но, как я полагаю, в Гижинске было не так? — ввернул Зиллейби.
Бернард взглянул на него, и краешки губ его дрогнули.
— Похоже, вы ничего не упускаете из виду, Зиллейби? Вы правы, в Гижинске вышло иначе. Потерянный день случился за неделю до Мидвича.
Тремя-четырьмя днями позже мы получили донесение об этом. Русские были очень обеспокоены. И это послужило для нас некоторым утешением, когда начались мидвичские события. Они, надо полагать, тоже в свое время узнали о Мидвиче и вздохнули с облегчением. Между тем наш агент продолжал следить за Гижинском и своевременно доложил нам о странном эффекте — все женщины там оказались беременны. Сначала мы как-то не придали значения этому явлению, оно показалось нам не слишком важным, хотя и любопытным, но когда поняли, что ситуация в Мидвиче развивается аналогично, — интерес немедленно возрос. Когда же родились Дети, положение русских оказалось лучше, чем наше: они просто-напросто «закрыли» Гижинск — городок в два раза крупнее Мидвича, и поступление информации к нам тут же прекратилось.
Мы же «закрыть» Мидвич не могли, нам пришлось работать в иных условиях, и, как мне кажется, вышло это у нас не так уж плохо.
Зиллейби кивнул.
— Понятно. Министерство обороны сделало вид, что ничего не знает ни о нас, ни о русских. Но если бы выяснилось, что у русских появился целый выводок потенциальных гениев, то было бы не вредно иметь возможность выставить против них свою собственную команду.
— Более или менее так. Ведь то, что Дети необыкновенны, выяснилось очень скоро.
— Я должен был сообразить, — грустно покачал головой Зиллейби. — Мне не пришло в голову, что Мидвич может оказаться не единственным. Но теперь мне в голову пришла другая мысль: должно было произойти какое-то важное событие, заставившее вас раскрыть свои карты. Не вижу, чтобы наши дела могли повлечь за собой этот поступок, так что, надо думать, такие события имели место где-то еще, скажем, в Гижинске? Произошло ли там что-нибудь такое, повторения чего можно ожидать и от наших Детей?
Бернард аккуратно положил на тарелку нож и вилку, потом долго внимательно их рассматривал, после чего снова поднял глаза.
— Дальневосточная армия, — заговорил он не торопясь, — недавно получила на вооружение новый тип атомного оружия средней дальности действия — что-то порядка миль пятидесяти-шестидесяти. На прошлой неделе они провели первые полевые испытания. Города Гижинска больше не существует.
Мы так и уставились на него. С возгласом ужаса Анжела наклонилась вперед.
— Вы хотите сказать… все они?..
Бернард кивнул.
— До единого человека. Весь город. Никого не предупредили, иначе могли бы узнать и Дети. Кроме того, все было устроено так, что происшедшее можно списать на ошибку в расчетах, а если потребуется, то и на саботаж. — Он снова помолчал. — Такова официальная версия, — повторил он, — и для внутреннего, и для внешнего пользования. Мы, однако, получили из русских полуофициальных источников копию донесения, отправленного ими по особым каналам. В нем содержится мало конкретных сведений, но нет сомнений, что оно относится к Гижинску и появилось одновременно с осуществлением акции по уничтожению города. Мидвич в этом обращении даже не упомянут, но там есть предостережение, выраженное очень недвусмысленно.
О Детях там говорилось, как о группах, представляющих не просто угрозу для страны проживания, но как о реальной и серьезной опасности для существования всего человечества. Правительства призываются к тому, чтобы без промедления «нейтрализовать» все известные группы. Изложено все очень четко, но чувствуется оттенок паники. В обращении повторяется несколько раз, чтобы все это было сделано быстро и не только ради блага наций или континентов, а именно потому, что Дети — угроза всему человечеству.
Зиллейби изучал узор на тканой скатерти, наконец он поднял голову и спросил:
— И какова же позиция военной разведки? Надо полагать, она хочет разобраться, какие козни затевают русские на этот раз? — Он снова погрузился в изучение узора.
— Большинство — да, но некоторые — нет, — признался Бернард.
Зиллейби опять поднял глаза.
— Они разделались с Гижинском на прошлой неделе, не правда ли? В какой именно день?
— Во вторник, второго июля, — ответил Бернард.
Зиллейби опять кивнул, как бы подводя итог своим размышлениям.
— Любопытно, — сказал он. — Но как, хотелось бы понять, об этом узнали наши Дети?

Вскоре после ужина Бернард объявил, что снова собирается в Грейндж.
— Мне не удалось поговорить с доктором Торрансом, пока там был сэр Джон, а уж после того, что с ним произошло, нам обоим было не до разговоров.
— Думаю, вы не намерены раскрыть нам свои планы в отношении Детей? — спросила Анжела.
Он сделал отрицающий жест.
— Если бы у меня и были какие-то мысли, они представляли бы собой служебную тайну. А пока я хочу узнать у Торранса, нет ли у него каких-либо предложений, основанных на его опыте и знании Детей. Надеюсь вернуться через час или около того, — добавил он и вышел.
Покинув дом, Бернард автоматически направился к машине, но, уже протягивая руку к дверце, подумал, что небольшая прогулка ему не повредит, и двинулся по дорожке к шоссе.
Сразу же за калиткой какая-то незнакомая дама в голубоватом твидовом костюме взглянула на него, заколебалась, а затем все же решилась подойти.
На ее щеках возник слабый румянец, но приблизилась она решительно. Бернард снял шляпу.
— Вы меня не знаете. Я мисс Лэмб, а кто вы такой, мы всегда знали, полковник Уэсткотт.
Бернард ответил на ее слова легким поклоном, думая о том, кто же эти «мы». С успехом можно было предположить, что за словом «мы» скрывался весь Мидвич. Бернард поинтересовался, чем может быть полезен.
— Я к вам насчет Детей, полковник. Что с ними будет?
Он ответил достаточно правдиво, что пока в отношении Детей никакого решения не принято. Она жадно слушала, глаза ее ни на секунду не отрывались от его лица, пальцы, затянутые в перчатки, намертво сцепились.
— Но никакой жестокости не допустят, ведь правда? — умоляющим тоном произнесла она. — О, я знаю, та ночь была ужасна, но это же не их вина! Они еще не ведают, что творят. Вы понимаете, они же еще совсем маленькие! Я знаю, они выглядят вдвое старше своего возраста, но что с того, правда?
Они не хотели зла, которое причинили. Они испугались! А разве мы не испугались бы, явись к нам толпа, которая хочет сжечь наш дом? Конечно, испугались бы! Мы имели бы полное право защищаться, и никто не посмел бы нас осудить! Господи, да если бы мужчины пришли в мой дом, я бы стала защищаться первым попавшимся под руку — может быть, даже топором!
Бернард в этом очень сомневался. Зрелище маленькой леди, восставшей против толпы с топором в руках, как-то не укладывалось в его голове.
— Уж очень сильное средство они применили, — напомнил он ей мягко.
— Я знаю, но, когда вы молоды и напуганы, очень легко показаться более жестоким, чем вы есть на самом деле. Помню, когда я была ребенком, случалось так, что несправедливость заставляла меня внутренне кипеть. Если бы у меня были силы поступить так, как хотелось, это было бы ужасно, говорю вам, просто ужасно!
— К сожалению, — указал он, — у Детей есть такая сила, и вы должны согласиться, что применять ее они не имеют права.
— Да, — сказала она, — но все будет иначе, когда они подрастут и поймут. Я уверена! Больше они не будут! Люди кругом говорят, что их надо выслать отсюда, но вы же так не сделаете, правда, не сделаете? Они же не злые! Так получилось просто потому, что они испугались! Они раньше не были такими! Если они останутся здесь, мы сможем научить их любви и мягкости, сможем доказать, что люди не хотят им вреда…
Она заглядывала ему в глаза, заламывала руки, слезы готовы были хлынуть в любую минуту.
Бернард ответил ей ничего не выражающим взглядом, поражаясь преданности, позволившей оценить шестерых убитых и много тяжело раненных как результат ребячьей шалости. Он почти ощущал, как в ее мозгу возникает видение обожаемой тонкой фигурки с золотыми глазами, загораживающей весь остальной мир. Она никогда не проклянет, никогда не перестанет любить, никогда не поймет… Это ведь единственное удивительное, волшебное событие за всю ее бесцветную жизнь. Сердце Бернарда обливалось кровью от жалости к мисс Лэмб.
Он смог лишь объяснить ей, что решение находится вне его компетенции, и заверить, стараясь при этом не пробуждать несбыточных надежд, что все, сказанное ею, он включит в свой доклад. Затем он как можно вежливее распрощался и ушел, чувствуя спиной ее встревоженный, укоризненный взгляд.
Деревушка, по улице которой он сейчас проходил, выглядела сонной и притихшей. Надо полагать, думал он, чувство протеста на установление Детьми блокады весьма сильно, но те немногие жители, которых он видел, за исключением нескольких беседующих пар, явно занимались сугубо личными делами. Единственный полисмен, патрулировавший сквер, зевал от скуки.
Первый урок, преподанный Детьми и заключавшийся в том, что собираться толпой опасно, очевидно, был усвоен прочно. Это был серьезный шаг к диктатуре — неудивительно, что русским так не понравился ход дел в Гижинске.
Пройдя ярдов двадцать по Хикхэм-лейн, Бернард набрел на двух Детей.
Они сидели на обочине и смотрели на небо куда-то в западном направлении с таким вниманием, что даже не заметили, как он подошел.
Бернард остановился, посмотрел в ту сторону, куда были направлены их взгляды, и тут же услышал звук реактивного самолета. Самолет был хорошо виден — серебристый абрис на синем летнем небе, где-то на высоте пяти тысяч футов.
В тот самый момент, когда Бернард его увидел, под ним возникло несколько черных точек. Затем появились белые купола парашютов — пять штук, которые плавно спускались вниз. Самолет же продолжал лететь дальше.
Бернард перевел взгляд на Детей как раз в то мгновение, когда они обменивались довольными улыбками. Он опять взглянул вверх на самолет и на пять медленно опускающихся куполов. Он не очень разбирался в самолетах, но был уверен, что это легкий бомбардировщик дальнего радиуса действия, обычно имеющий на борту экипаж из пяти человек. Он снова посмотрел на Детей, и тут они его заметили.
Все трое некоторое время рассматривали друг друга, а бомбардировщик продолжал гудеть где-то над головой.
— Это была, — заговорил Бернард, — очень дорогая машина. Кое-кто сильно рассердится, когда узнает, что с ней случилось.
— Это предупреждение. Но им, вероятно, предстоит потерять еще несколько машин, прежде чем они поймут, в чем тут дело, — сказал мальчик.
— Вероятно. В ваши способности поверить не так-то легко. — Он помолчал, продолжая наблюдать за Детьми. — Вам не нравится, когда они над вами летают, верно?
— Да, — согласился мальчик.
Бернард понимающе кивнул.
— Это я могу понять. Но скажите мне, почему вы всегда в качестве предупреждения прибегаете к столь сильным мерам? Разве вы не могли развернуть его обратно?
— Но ведь мы могли и заставить его рухнуть вниз, — ответила девочка.
— Думаю, да. Мы должны быть признательны, что вы так не поступили. Но ведь нужный эффект был бы достигнут и в случае, если бы вы повернули его назад. Так? Почему же вы столь жестоки?
— Так эффективнее. Нам пришлось бы завернуть множество самолетов, прежде чем поверили бы, что это делаем мы. А если они будут терять самолет каждый раз, когда тот пролетает над нами, им придется отреагировать, — объяснил мальчик.
— Понятно… Предполагаю, что та же аргументация годится и для событий прошлой ночи? Если бы вы просто отослали толпу прочь, предупреждение выглядело бы не таким эффективным? — предположил Бернард.
— А вы думаете иначе? — спросил мальчик.
— Мне кажется, все зависит от того, как это сделано. Уверен, что не было нужды заставлять их сражаться между собой с такой яростью. Я хочу сказать, что если смотреть на вещи практически, то с политической точки зрения неразумно делать каждый раз лишний шаг, который только усиливает неприязнь и ненависть к вам.
— Ну и страх тоже, — указал мальчик.
— О, так вы хотите нагнать на нас страху? Зачем?
— Только затем, чтобы вы оставили нас в покое, — ответил ребенок. — Это ведь лишь перемирие, а не конец. — Его золотые глаза были обращены на Бернарда, а взгляд — тверд и серьезен. — Рано или поздно, но вы попробуете нас убить. Как бы мы себя ни вели, вы все равно захотите стереть нас с лица Земли. Наши позиции могут быть укреплены лишь в том случае, если мы перехватим инициативу.
Мальчик говорил спокойно, но его слова с легкостью пробивали броню роли, разыгрываемой сейчас Бернардом. Каким-то внутренним оком он различал в словах мальчика, казавшегося шестнадцатилетним, голос совершенно взрослого человека.
— На минуту, — рассказывал нам позже Бернард, — это меня ошеломило. Никогда в жизни я еще не был так близок к панике, как в это мгновение. Комбинация из взрослого и ребенка казалась мне исполненной устрашающего смысла, угрожающего самому фундаменту установившегося порядка вещей…
Сейчас это кажется мелочью, но тогда было откровением и, клянусь Богом, привело меня в ужас. Внезапно я прозрел — вся их двойственность заключалась в том, что индивидуально это были дети, коллективно — взрослые. Они говорили со мной, приноравливаясь  к моему уровню.
Бернарду потребовалось время, чтобы взять себя в руки. Когда ему это удалось, он вспомнил сцену с начальником полиции, которая тоже ужаснула его, но в каком-то ином, гораздо более элементарном плане. Он внимательно всмотрелся в мальчика.
— Ты Эрик? — спросил он.
— Нет. Иногда я бываю Джозефом. Но сейчас я — мы все. Нам нужно поговорить с вами.
Бернард уже полностью овладел собой. Он не торопясь присел на обочину с детьми и заговорил с нарочитой серьезностью.
— Обвинения в намерении убить вас кажутся мне преувеличением, — сказал он. — Разумеется, если вы будете продолжать так, как начали себя вести в последние дни, мы возненавидим вас и отомстим вам или, вернее сказать, нам придется защищать себя от вас. Однако, если вы измените свое поведение, — что ж, тогда посмотрим. Неужели вы так сильно ненавидите нас? Если нет, тогда какой-нибудь modus vivendi, я уверен, вполне возможен.
Он посмотрел на мальчика, все еще питая слабую надежду, что с ним надо разговаривать попроще, как обычно говорят с детьми. Но тот быстро развеял иллюзии Бернарда. Он покачал головой и ответил:
— Вы рассуждаете не на том уровне. Тут нет вопроса о любви или ненависти. Они тут вообще ни при чем. И переговорами этот вопрос тоже не решается. Тут дело в биологической необходимости. Вы не можете себе позволить не убить нас, так как, если вы этого не сделаете, вы обречены… — Он сделал паузу, как бы давая Бернарду время оценить значение этих слов, а затем продолжил: — У проблемы есть еще и политическая сторона, требующая немедленного решения, причем последнее должно приниматься на базе логики. Уже сейчас ваши политики, которые знают о нашем существовании, вероятно, обсуждают вопрос, не принять ли им решение по русскому образцу.
— О, значит, вам известно о русских?!
— Да, конечно. Пока Дети в Гижинске были живы, нам не приходилось бояться за себя, но, когда они погибли, возникли два следствия: во‐первых, был нарушен баланс сил, а во‐вторых, пришло понимание, что русские не пошли бы на нарушение этого баланса, если бы не были абсолютно уверены в том, что колония Детей сулит не выгоды, а одни убытки.
Биологическую необходимость отрицать невозможно. Русские подчинились ей, исходя из политических мотивов, как наверняка захотите сделать и вы.
Эскимосы подчинились ей, исходя из примитивного инстинкта. Результат тот же.
Вам, однако, будет труднее. Русским, когда они решили, что Дети Гижинска не пригодны для использования в разрабатываемом проекте, найти правильное решение было легко. В России ведь человек существует лишь для службы государству. Стоит ему поставить себя выше интересов государства — он уже предатель, а обязанность общества — защищать себя от предателей, будь то индивидуум или группа людей. Следовательно, в этом случае биологический долг и политический долг совпадают. И если неизбежно, чтобы какое-то число ни в чем не повинных, но случайно вовлеченных в это дело людей погибло, что ж, ничего не поделаешь: их обязанность — умереть ради государства.
Но вам эта проблема представляется куда менее ясной. Не только потому, что ваше стремление выжить обросло множеством условностей, но у вас еще распространена весьма неудобная для вас же идея, что государство существует, чтобы служить людям, создавшим его. Поэтому вашу совесть будет грызть мысль, что у нас тоже есть «права».
Первый, самый острый момент опасности для нас прошел. Он возник, когда вы впервые услышали о русской акции в отношении Детей. Решительный человек мог бы быстро организовать «несчастный случай» и в Мидвиче. Вас устраивала возможность скрытно содержать нас здесь, а нас устраивала возможность быть спрятанными, так что организовать «несчастный случай» можно было без особых затруднений. Теперь, однако, уже поздно. Люди, которые лежат в больнице Трайна, надо думать, рассказывают о нас. Прошлая ночь вообще должна была вызвать массу слухов, распространившихся по всей округе. Шансов создать видимость «несчастного случая» больше нет. Так как же вы намерены поступить, чтобы ликвидировать нас?
Бернард покачал головой.
— Послушайте, — сказал он, — попробуйте представить себе, что мы способны рассматривать ситуацию с более цивилизованных позиций — вы же все-таки находитесь в стране, которая известна своей способностью находить компромиссные решения. Я не убежден, что вы поступаете правильно, когда с легкостью отметаете возможность соглашения. История научила Великобританию быть более терпимой по отношению к меньшинствам, чем другие страны…
На этот раз ответ последовал от девочки.
— Это не вопрос цивилизованности, — сказала она. — В сущности, дело очень простое. Если мы существуем — мы подчиняем вас, это ясно и неизбежно. Согласитесь ли вы на положение людей второго сорта и станете ли без борьбы на путь, ведущий к вымиранию? Я не думаю, что вы настроены столь декадентски, что примете такой вариант. А тогда — политически — вопрос стоит так: может ли любое государство, как бы оно ни было терпимо, позволить существовать непрерывно наращивающему мощь меньшинству, контролировать действия которого оно не в состоянии? Ответ очевиден: не может.
Тогда как же вы поступите? Можно предположить, что мы будем в безопасности на время, пока ведутся ваши собственные дебаты. Самые примитивные из вас — ваши массы — будут руководствоваться своими темными инстинктами, пример которых мы уже видели прошлой ночью, и начнут охотиться на нас с целью уничтожить. Ваши более либеральные, ответственно мыслящие и религиозные круги будут встревожены этической стороной проблемы. Против применения любых жестких мер выступят ваши истинные идеалисты, а за ними потянутся ваши псевдоидеалисты. У вас ведь хватает людей, рассматривающих идеалы как своего рода премию вроде страховки, готовых переложить на плечи потомков и рабство, и нужду только ради того, чтобы самим предстать у райских врат с репутацией несгибаемых защитников высоких принципов.
Потом еще есть ваше консервативное правительство, тупо сопротивляющееся, когда его подталкивают к рассмотрению жестких мер, направленных против нас. И есть еще «левые», которые воспользуются шансом нажить партийный капитал и спровоцировать отставку правительства. Они будут защищать наши права, как права угнетенного меньшинства, как права детей и т. д. Их лидеры будут пылать праведным гневом, выступая в нашу защиту. Они без всякого референдума заявят, что представляют собой Справедливость, Сострадание и Большое Сердце Народа. Потом-то кое-кто из них поймет всю серьезность проблемы, поймет, что если они начнут форсировать проведение новых выборов, то может произойти раскол между проводниками официальной партийной политики Большого Народного Сердца и рядовыми членами партии, чей страх перед нами превратит их во фракцию трусов. Тогда вопли насчет абстрактной справедливости и попыток заткнуть рты ее поборникам заметно поутихнут…
— Судя по всему, ты не слишком уважаешь наши общественные институты, — прервал ее Бернард.
Девочка пожала плечами:
— Как безраздельно доминирующий вид планеты вы могли позволить себе потерять чувство реальности и забавляться абстракциями, — ответила она. — Пока все эти люди будут ожесточенно препираться, до многих из них дойдет, что проблема взаимодействия с гораздо более развитым биологическим видом отнюдь не так проста и что она становится со временем все более сложной.
Тогда неизбежно возникнут попытки расправиться с нами. Однако прошлой ночью мы уже показали, что случится с солдатами, если вы бросите их против нас. Если вы пошлете самолеты, они разобьются. Ладно, тогда вы вспомните, как это сделали русские, об артиллерии и управляемых ракетах, чья электроника нам неподвластна. Но если вы примените их, вы убьете не только нас. Вам придется уничтожить всех жителей Мидвича. Так что даже на обдумывание этой акции вам потребуется немало времени, а если она будет осуществлена, то какое правительство в этой стране сумеет пережить массовое убийство безвинных, даже если оно будет оправдано ссылками на высокую социальную окупаемость этого мероприятия? Партия, которая санкционировала бы такое дело, не только стала бы политическим трупом, но, даже если бы действия по ликвидации опасности оказались успешными, ее лидеров линчевали бы на месте во имя справедливости и искупления.
Она умолкла, и тогда снова заговорил мальчик:
— Детали могут не совпадать, но что-то в этом роде неизбежно будет происходить по мере того, как информация об угрозе, вызванной нашим существованием, начнет становиться всеобщим достоянием. Возможна даже такая курьезная ситуация, когда обе ваши партии станут бороться между собой за то, чтобы потерпеть поражение на выборах, лишь бы не формировать правительство, которому придется принимать меры против нас. — Он замолчал, долгим взглядом окидывая лежащий перед ним мирный сельский пейзаж, и добавил: — Это реальное положение вещей. Ни ваши, ни наши желания здесь роли не играют, хотя можно, пожалуй, сказать, что обеим сторонам даровано лишь одно стремление — выжить. Мы все, как видите, игрушки в руках жизни.
Стремление выжить сделало вас многочисленными, но умственно недоразвитыми; оно же сделало нас могучими в умственном отношении, но слабыми физически.
Теперь мы стоим друг против друга, и нам не дано знать, чем все это завершится. Жестокая ситуация для обеих сторон, но очень, очень древняя. Жестокость так же стара, как сама жизнь.
Да, есть робкие признаки смягчения жестокости — юмор и сострадание. Они-то, пожалуй, и есть важнейшие изобретения человеческого гения, но корни их пока очень слабы, хотя и обещают многое. — Он опять помолчал и улыбнулся. — Это мысль Зиллейби — нашего первого учителя, — заметил он как бы в скобках. — Стремление выжить, однако, куда сильнее этих чувств, так что кровавые игры вряд ли отменяются…
Тем не менее нам кажется возможным, по меньшей мере, отсрочить наступление острой стадии нашего конфликта. Об этом мы и хотим с вами поговорить…

Глава 20
Ультиматум

— Это, — заявил с упреком Зиллейби золотоглазой девочке, усевшейся на ветке дерева, росшего рядом с тропинкой, — это есть не что иное, как неоправданное ограничение моего права на передвижение. Вы прекрасно знаете, что я в это время постоянно гуляю и так же постоянно возвращаюсь домой пить чай. Тиранию можно легко превратить в дурную привычку. Кроме того, у вас в качестве заложника остается моя жена.
Девочка, видимо, обдумала сказанное и сунула за щеку большой леденец.
— Ладно, мистер Зиллейби, — кивнула она.
Зиллейби сделал шаг вперед. На этот раз ничто не помешало ему переступить невидимый барьер, который только что задержал нас.
— Благодарю вас, милая, — проговорил он, вежливо склоняя голову. — Идемте, Гейфорд.
Мы двинулись в лес, оставив часового сидеть над тропой, лениво болтая ногами и наслаждаясь леденцом.
— Одним из интереснейших аспектов этой истории можно считать вопрос разграничения между коллективом и индивидуальностью, — заметил Зиллейби. — В определении этой границы мне далеко продвинуться не удалось. Наслаждение девочки леденцом носит бесспорно индивидуальный характер, вряд ли это удовольствие она разделяет с остальными. Данное нам разрешение переступить через барьер — явно коллективное решение, равно как и сам приказ, который нас остановил. И поскольку этот разум коллективен, то как быть с впечатлениями, которые он получает? Например, чувствуют ли все Дети вкус леденца, который сосет девочка? Вероятно, нет. И тем не менее все они должны знать о существовании леденца, а может быть, даже и об особенностях его вкуса! Аналогичная проблема возникает, когда я показываю им свои фильмы или читаю лекции. В теории, если в аудитории находятся двое — мальчик и девочка, — все остальные разделяют с ними полученный опыт. На этом основана разработанная для них организация обучения. Но на практике, когда я прихожу в Грейндж, зал всегда бывает полон.
Насколько я понимаю, когда я кручу фильм в присутствии двух представителей противоположных полов, все остальные также воспринимают его, но можно предположить, что при передаче часть ощущений, воспринимаемых зрением, теряется, а поэтому они предпочитают видеть все собственными глазами. Очень трудно побудить их рассказывать об этих способностях, но, кажется, индивидуальное восприятие картины передается остальным все же лучше, чем индивидуальные ощущения от сосания леденца. Все это вызывает, естественно, целый ряд вопросов…
— Могу себе представить, но все эти вопросы, так сказать, аспирантского уровня. Что до меня, то для начала мне хотелось бы выяснить причину их пребывания на Земле.
— О, — отозвался Зиллейби, — полагаю, что эта причина стара как мир. Ведь то же самое касается и нашего пребывания тут.
— Не могу согласиться. Мы же возникли здесь, на Земле, а вот откуда тут появились Дети — неясно.
— Уж не собираетесь ли вы принимать теории за бесспорные факты, дорогой друг? Широко бытует представление , что мы зародились тут, и чтобы поддержать это представление, сделано предположение , будто когда-то существовал некто, кто был нашим прародителем и одновременно прародителем человекообразных обезьян, то есть тот, кого наши деды называли «исчезнувшим звеном». Но ведь нет сколько-нибудь надежного доказательства, что подобный некто существовал в действительности. А что касается «исчезнувшего звена», то, Господи Боже мой, представление, о котором я говорил, фактически состоит из одних исчезнувших звеньев, прошу извинить меня за плохой каламбур!
Можете вы, например, объяснить разнообразие человеческих рас с точки зрения существования этого единственного звана? Я, как бы ни напрягался, не могу. Не могу я представить и на более позднем этапе кочующее существо, которое порождает генетические линии, обладающие столь устойчивыми и отчетливыми расовыми признаками. На островах это еще могло произойти, но на континентах — никогда. На первый взгляд какое-то воздействие мог иметь климат, но тут же в голову приходит мысль, что монголоидные черты одинаковы от экватора до Северного полюса. Подумайте также о бесчисленных промежуточных типах, которые должны были бы существовать, а также о ничтожно малом количестве обнаруженных ископаемых останков. Подумайте о числе поколений, которое нам пришлось бы отсчитать, чтобы проследить белокожих, чернокожих, краснокожих и желтокожих к их общему предку, и вы придете к выводу, что там, где должны были бы остаться неисчислимые палеонтологические свидетельства этого процесса, оставленные многими миллионами наших «развивающихся» предков, имеется почему-то только огромное «белое пятно». Господи, да об истории развития рептилий мы знаем больше, чем об истории развития человека! Много-много лет назад мы уже составили полное эволюционное генеалогическое древо лошади. Если бы подобное было возможно для отражения эволюции человека, это было бы сделано уже давно. А что у нас есть? Всего лишь несколько — поразительно мало — разрозненных кусочков! Никто не знает, где и как они ложатся в общую картину эволюции человека, по той простой причине, что никакой общей картины и нет, а есть лишь одно предположение . Эти кусочки так же чужды нам, как мы — Детям.
В течение часа или около того я внимал разглагольствованиям по поводу обрывистой и гуманной филогении человечества, каковую Зиллейби закончил извинением за примитивность изложения предмета, который никак не может быть уложен в ту полудюжину предложений, кои он только что попытался мне сформулировать.
— Надеюсь, — закончил он, — вы все же усвоили, что широко распространенное представление имеет куда больше лакун, чем твердо установленных фактов.
— Но если отбросить его, то что же останется? — спросил я.
— Не знаю, — сознался Зиллейби. — Но я отказываюсь принимать на веру плохую теорию только потому, что лучшей нет, и не считаю, что отсутствие доказательств — надежный аргумент для отрицания какой-либо другой теории, от кого бы это отрицание ни исходило. В результате я не расцениваю появление Детей как нечто более удивительное, чем существование разнообразных человеческих рас, которые, на мой взгляд, возникли уже полностью сформировавшимися или, во всяком случае, без четкой истории своего происхождения.
Столь жиденький вывод был настолько не характерен для Зиллейби, что я заподозрил наличие у него собственной теории.
Зиллейби покачал головой.
— Нет, — заскромничал он. Потом добавил: — Конечно, человек не может не думать… Боюсь только, что получается нечто совсем уж бездоказательное и далеко не всегда приемлемое даже для самого мыслителя. Например, для такого заядлого рационалиста, как я, крайне тревожно обнаружить вдруг, что ты начинаешь думать о существовании некой высшей силы, распоряжающейся у нас на Земле. Когда я размышляю о нашем шарике, мне начинает казаться, что в нем все более отчетливо проступают черты какого-то очень плохо организованного испытательного полигона. В общем, места, где то и дело на свободу выпускаются новые генетические линии, чтобы посмотреть, как будут они себя вести в нашем развале и беспределе. Наверно, наблюдение за тем, как подопытные существа реагируют на заданные им параметры, должно очень развлекать Наблюдателя. Он изучает, удалось ли ему на этот раз произвести на свет безупречного-разрывателя-на-части или же у него получился очередной разрываемый-на-кусочки. Он любуется прогрессом более ранних моделей и видит, что они весьма преуспели в превращении жизни в кромешный ад для других обитателей планеты. Ах, я же говорю вам, что размышления никогда не укрепляют базу для оптимизма. Вы со мной согласны?
— Как мужчина мужчине скажу вам, Зиллейби, что вы не только много болтаете, но еще и несете при этом уйму чепухи, которой иногда умудряетесь придать видимость здравого смысла. Случается, это здорово сбивает слушателя.
Зиллейби обиделся.
— Мой дорогой друг, но я же всегда говорю разумно. В социальном смысле это и есть мой главный недостаток. Надо же уметь различать форму и содержание. Вы что же, предпочитаете высказывания с этакой монотонно-догматической напористостью, которую наши слабоумные сограждане принимают, прости их, Господи, за гарантию искренности? Даже если бы я попытался следовать подобной манере, все равно в первую очередь надо было бы оценивать содержание.
— Хотелось бы мне знать, — сказал я упрямо, — когда вы сокрушаете идею эволюции человека, имеете ли вы что-то взамен?
— Значит, мои размышления насчет Изобретателя вам не понравились? Мне — тоже, и даже очень. Но по крайней мере у этой гипотезы есть существенное достоинство — она не менее невероятна, но зато гораздо более содержательна, нежели многие религиозные догматы. А когда я говорю «Изобретатель», то это вовсе не означает, что я имею в виду какое-то лицо.
Гораздо более вероятна научная группа. Мне кажется, если бы группа наших биологов и генетиков выбрала для своих опытов какой-нибудь отдаленный остров, они обнаружили бы много интересного и поучительного, наблюдая за поведением своих подопечных в условиях острого экологического кризиса. А что такое планета, как не остров в космосе? Однако моя умозрительная спекуляция слишком далека от того, чтобы стать теорией…
Наш обходной путь вывел нас на дорогу в Оппли. Подходя к Мидвичу, мы увидели, как с Хикхэм-лейн вышел какой-то человек, по-видимому, пребывающий в глубокой задумчивости, и пошел впереди нас. Зиллейби окликнул его. Бернард с трудом отвлекся от своих мыслей, остановился и подождал нас.
— У вас такой вид, — заметил Зиллейби, — что можно предположить, будто доктор Торранс вам решительно ни в чем не помог.
— До Торранса я так и не добрался, — объяснил Бернард. — А теперь, видимо, вообще нет смысла его беспокоить. Я тут разговорился с парочкой ваших Детишек.
— Значит, не с парочкой, — мягко поправил его Зиллейби. — Разговор может вестись лишь с коллективом мальчиков, с коллективом девочек или с обеими коллективными личностями одновременно.
— Ладно. Поправка принята. Итак, я разговаривал со всеми Детьми, во всяком случае, я так считаю, хотя мне показалось, что в стиле разговора как мальчика, так и девочки весьма сильно ощущался привкус манер известного нам Зиллейби.
Зиллейби выглядел весьма польщенным.
— Учитывая, что мы с ними нечто вроде льва с ягненком, мой контакт можно считать вполне удовлетворительным. Контакты на базе образования вообще весьма продуктивны, — сказал он. — Ну и как вы с ними поладили?
— Не думаю, что слово «поладили» точно отражает ситуацию, — ответил ему Бернард. — Меня информировали, мне прочли нотацию, мне дали поручение. Под конец же на меня возложили обязанность вручить ультиматум.
— Вот как! И кому же?
— Я, знаете ли, сам не уверен, кому именно. Грубо говоря, тому, кто может обеспечить их воздушным транспортом.
Зиллейби поднял брови.
— И куда же?
— Они не сообщили. Куда-то, где они, как я понимаю, будут избавлены от притеснений.
И Бернард познакомил нас с сокращенным вариантом аргументации Детей.
— В общем, все сводится вот к чему, — говорил Бернард. — По их мнению, дальнейшее их пребывание в Мидвиче приобретает характер вызова властям, что не может продолжаться долго. Присутствие Детей нельзя игнорировать, но любое правительство, которое попытается как-то с ними взаимодействовать, взвалит на себя огромный груз политических тягот, если такое взаимодействие состоится, и ничуть не меньший, если оно не состоится. Сами Дети не собираются переходить в атаку и даже не хотели бы находиться в состоянии перманентной самообороны…
— Естественно, — промурлыкал Зиллейби, — в данный момент у них одно желание — выжить, чтобы потом господствовать.
— …поэтому в интересах обеих сторон снабдить их средствами для эвакуации.
— Что означало бы, что они одержали победу, — прокомментировал Зиллейби.
— А с их точки зрения, это ведь, пожалуй, рискованно: всем оказаться в одном самолете… — вмешался я.
— О, поверьте, это-то они продумали! Они предусмотрели уйму деталей. Самолетов должно быть несколько. В их распоряжение передается взвод техников для проверки состояния машин, поиска бомб с часовым механизмом и прочих подобных приспособлений. Должны быть выданы парашюты, большая часть которых будет испытана по их выбору. Ну, и еще множество других условий.
Они мгновенно учли все значение событий в Гижинске, учли куда быстрее нашего начальства. И не собираются пускать дело на самотек, боясь применения силы.
— Хм-м, — сказал я. — Ничего себе порученьице. Я тебе не завидую. А какова альтернатива?
Бернард пожал плечами.
— Никакой. Хотя, возможно, слово «ультиматум» тут тоже не вполне подходит. Требование — так, пожалуй, будет точнее. Я сказал Детям, что меня вряд ли кто-нибудь воспримет серьезно. Они ответили, что предпочитают испробовать сначала этот вариант — он сулит меньше неприятностей, если будет проводиться под покровом секретности. Если же из моей попытки ничего не выйдет, а совершенно ясно, что один я могу оказаться бессильным, тогда они предложат, чтобы во втором туре меня сопровождали двое Детей.
После того как нам на примере начальника полиции было наглядно продемонстрировано, что такое «давление», эта перспектива у меня особых восторгов не вызывает. Не вижу причин, которые смогли бы удержать Детей от применения силовых приемов на каждом новом уровне ведения переговоров, а если это покажется им необходимым, то и на самом верху. А что их может остановить?
— Да, уже некоторое время назад можно было предвидеть, что нечто подобное столь же неотвратимо, как смена времен года, — проговорил Зиллейби, пробуждаясь от своих раздумий. — Но я не ожидал, что все произойдет так быстро, да, думаю, что прошли бы еще многие годы, если бы русские не поторопили события. Все идет куда быстрее, чем того хотели бы сами Дети. Они знают, что еще не готовы к борьбе. Вот почему они горят желанием отправиться куда-то, где смогут подрасти, не встречая сопротивления.
Итак, перед нами моральная проблема, требующая величайшей осторожности в подходе. С одной стороны, долг перед человечеством, перед нашей культурой требует уничтожить Детей, ибо ясно, что, если этого не сделать, мы, в лучшем случае, попадем в положение угнетаемого вида, и их культура, какой бы она ни была, вытеснит нашу, а потом и устранит ее вообще.
С другой стороны, именно наша культура отвращает нас от безжалостного истребления безоружного меньшинства, не говоря уже о наличии практических трудностей при реализации такого решения. С третьей — о Господи, как тяжело формулировать, — с третьей стороны, позволить Детям переложить проблему, которую они представляют, на территорию и плечи другого народа, еще хуже подготовленного к контакту с ними, — это просто трусость и желание любой ценой избежать моральной ответственности.
Все это заставляет просто с завистью вспоминать примитивных уэллсовских марсиан. Мы в ужасной ситуации, где ни одно решение нельзя счесть высокоморальным.
Бернард и я выслушали эту речь в полном молчании. Потом я почувствовал себя обязанным хоть что-то сказать:
— Все это представляется мне мастерским изложением сути самой скользкой проблемы, с которой когда-либо сталкивались в прошлом философы.
— Вы не правы, конечно, — запротестовал Зиллейби, — в затруднительных положениях, где все выходы — аморальны, единственная возможность — действовать в интересах большинства. Следовательно, Дети должны  быть ликвидированы с наименьшими социальными потерями и безотлагательно. Мне крайне тяжело дается такое заключение. За девять лет я к ним сильно привязался. И, несмотря на то, что говорит моя жена, мне кажется, что мои отношения с ними приближаются к дружеским — насколько это возможно. — Он выдержал длительную паузу и печально покачал головой. — Да, этот шаг — единственно верный. Но конечно, наши власти не смогут сделать его, за что я лично благодарю Господа Бога, так как практически не вижу способа, который не повлек бы за собой гибели всех живущих в деревне. — Он остановился и оглядел панораму Мидвича, тихо нежащегося в послеполуденном солнце. — Я уже старик, мне в любом случае жить осталось недолго, но у меня есть жена, куда более молодая, и совсем маленький сын. Поэтому хочется думать, что принятие решения затянется на достаточно долгий срок.
Власти, полагаю, будут сопротивляться, но, если Дети решили покинуть Мидвич, они уедут. Гуманизм восторжествует над биологическим долгом. Но что это такое? Порядочность? Декаданс? Кто знает. Ясно лишь одно — день ужаса отодвинется. Интересно только знать — на сколько?
Когда мы вернулись в Кайл-Мэнор, чай уже был готов. Чаепитие на этот раз вышло коротким, выпив чашку, Бернард встал из-за стола и распрощался с четой Зиллейби.
— Оставаясь тут, я ничего нового не узнаю, — вздохнул он. — Чем скорее я передам требования Детей своим удивленным начальникам, тем больше шансов, что дело сдвинется с мертвой точки. Я ничуть не сомневаюсь, что ваши аргументы в отношении Детей верны, мистер Зиллейби, но лично я буду бороться за то, чтобы они убрались из нашей страны куда угодно и как можно скорее. Я за свою жизнь перевидал немало гнусностей, но ничто не произвело на меня столь сильного впечатления, как мгновенная аннигиляция нашего начальника полиции. Вас, разумеется, я постараюсь держать в курсе событий.
Он взглянул на меня.
— Едешь со мной, Ричард?
Я колебался. Джанет все еще была в Шотландии, и ей предстояло появиться не раньше чем через пару дней. В Лондоне ничто не требовало моего присутствия, а мидвичская проблема казалась куда интереснее всего, что мог предоставить мне Лондон. Анжела заметила мои колебания.
— Оставайтесь, если хотите, — предложила она. — Думаю, мы с мужем в такое время будем только рады гостю.
Я чувствовал, что она говорит искренне, и принял приглашение.
— Кроме того, — обратился я к Бернарду, — мы не знаем, включает ли твой новый статус право на компаньона. Если я поеду с тобой, мы, вероятно, обнаружим, что я все еще под запретом.
— Ох, уж этот чудовищный запрет, — поморщился Зиллейби. — Я должен серьезно потолковать с ними — это совершенно абсурдная паническая мера.
Мы проводили Бернарда до дверей и посмотрели, как он тронулся, помахав нам рукой.
— Что ж, этот гейм Дети выиграли, — опять заговорил Зиллейби, когда машина исчезла за поворотом. — А с ним, возможно, выиграют и весь сет… только чуть позже. — Он еле заметно пожал плечами.

Глава 21
Зиллейби — македонянин

— Дорогая, — сказал Зиллейби, глядя через обеденный стол на жену, — если ты случайно выберешься этим утром в Трайн, может, ты купишь там большую банку «Бычьих глаз»?
Анжела переключила свое внимание с тостера на мужа.
— Милый, — заявила она без особой нежности в голосе, — во‐первых, если ты поднатужишься и вспомнишь, что было вчера, то поймешь, что никакой возможности поехать в Трайн нет. Во-вторых, у меня нет ни малейшего желания снабжать Детей сладостями. В-третьих, если ты предполагаешь пойти в Грейндж и показывать там свои фильмы сегодня вечером, то я решительно возражаю.
— Запрет на выезд снят, — ответил Зиллейби. — Вчера вечером я разъяснил им, как это глупо и нерационально. Их заложники все равно не смогут сбежать всем скопом без того, чтобы известие об этом не дошло до них через мисс Лэмб или мисс Огл. А сколько именно будет заложников, совершенно не важно — половина или четверть жителей образуют такой же прочный щит, как и все население. Более того, я объявил им, что отменю свою лекцию по Эгейскому архипелагу, если половина из них будет отсутствовать из-за своей постовой службы, валяя дурака на дорогах и тропинках.
— И они согласились? — спросила Анжела.
— Разумеется. Они, знаешь ли, вовсе не глупы. И прекрасно разбираются в аргументации, если она разумна!
— Вот как! После всего, что мы тут перенесли…
— Но это действительно так! — запротестовал Зиллейби. — Только когда они нервничают или испуганы, они делают глупости, но разве мы в подобных ситуациях поступаем иначе? А поскольку они совсем юные, их поступки несоразмерны намерениям, но разве не все в юности поступают так же? Кроме того, они встревожены, взвинчены, а разве мы не были бы взвинчены и встревожены, если бы над нами висел кошмар того, что произошло в Гижинске?
— Гордон! — воскликнула миссис Зиллейби. — Я просто отказываюсь понимать тебя. Дети повинны в смерти шести человек. Они убили их. И все это наши знакомые, а сколько еще покалеченных, причем сильно! В любой момент то же самое может произойти и с каждым из нас. А ты их защищаешь ?!
— Конечно, нет, родная. Я просто объясняю тебе, что в случае опасности они делают ошибочные шаги, защищая собственные жизни. Им это известно, и они нервничают, совершая ошибку за ошибкой, решив, что время уже наступило.
— Значит, мы должны сказать им: «Нам очень жаль, что вы по ошибке убили шестерых. Давайте забудем об этом»?
— А что предлагаешь ты? Предпочитаешь возбуждать в них чувство антагонизма? — спросил Зиллейби.
— Конечно, нет, но если закон, как ты доказываешь, не может быть к ним применен, — хотя я никак не возьму в толк, какая польза от законов, если они не берут в расчет то, что известно каждому, — но, если дела действительно обстоят таким образом, это вовсе не значит, что мы не должны ни на что обращать внимания и делать вид, будто ничего не случилось. Санкции могут быть не только правовыми, но и нравственными…
— Я бы на твоем месте был осторожнее, дорогая. Нам только что продемонстрировали, что санкции с позиции силы губительны для обеих сторон, — серьезно ответил ей Зиллейби.
Анжела поглядела на него с удивлением.
— Гордон, я тебя не понимаю, — повторила она. — Мы с тобой о многом судим совершенно одинаково. У нас одни принципы, но сейчас я тебя не узнаю. Нельзя же игнорировать то, что произошло. Это было бы все равно что простить преступление.
— Ты и я, родная, пользуемся разными мерками. Ты судишь, исходя из социальных стандартов, и обнаруживаешь преступление. Я подхожу с позиций межвидовой борьбы и нахожу не преступление, а жуткую первозданную необходимость. — Тон, которым были сказаны последние слова, совсем не походил на обычный тон Зиллейби, что заставило нас пристально вглядеться в выражение его лица — в выражение лица человека, чьи ирония и точность формулировок придавали «Трудам» гораздо большую весомость, чем мог воспринять поверхностный читатель, дилетантски схвативший лишь жонглирование словами. Впрочем, он тут же опустил забрало, сказав: — Мудрый ягненок никогда не станет дразнить льва, ягненок постарается умиротворить его, выиграть время и тем самым сохранит надежды на лучшее. Дети любят «Бычий глаз» и ждут леденцов с нетерпением.
Его глаза встретились с глазами Анжелы, и, казалось, они не могли оторваться друг от друга. Я видел, как недоумение и боль уходили из ее взора, уступая место вере и такому отчаянию, что мне стало страшно.
Зиллейби обратился ко мне:
— Боюсь, кой-какие дела требуют моего присутствия тут сегодня утром, дружище. Может быть, вы захотите проверить, снята ли блокада, и отвезете Анжелу в Трайн?

Когда мы незадолго до ленча вернулись в Кайл-Мэнор, я нашел Зиллейби в кресле на кирпичной площадке перед верандой. Он не слышал, как я подошел, и, пока я рассматривал его, меня поразила происшедшая в нем перемена. За первым завтраком он выглядел куда моложе и сильнее. Сейчас это был старый и усталый человек, можно даже сказать, просто старик, каким я его раньше и вообразить бы не смог. Было в этом дремлющем человеке с шелковистой снежно-белой шевелюрой, которой играл легкий ветерок, со взглядом, направленным на что-то лежащее далеко-далеко за горизонтом, нечто вневременное, вечное.
При скрипе моих туфель на кирпичном полу он мгновенно изменился.
Исчезла апатия, пропало куда-то отсутствующее выражение глаз, и в лице, повернувшемся ко мне, я снова узнал прежнего Зиллейби, того самого, с которым познакомился десять лет назад.
Я сел в кресло, стоявшее рядом, и поставил на пол большую банку леденцов. Он взглянул на нее.
— Отлично, — сказал он. — Дети обожают именно этот сорт. В конце концов, они всего лишь дети, просто дети безо всяких там прописных букв.
— Послушайте, — сказал я, — боюсь показаться навязчивым, но… все же разумно ли идти к ним сегодня вечером? Все равно время вспять не повернешь. Все изменилось. Теперь их и деревню разделяет вражда. Может быть, она лежит между ними и нами всеми. Они подозревают, что против них что-то готовится. Их ультиматум Бернарду вряд ли будет принят сразу, если вообще его примут. Вы говорили, что они возбуждены, значит, они и сейчас взвинчены, а следовательно, опасны.
Зиллейби покачал головой.
— Только не для меня, старина. Я начал учить Детей еще до того, как этим занялись власти, я и до сих пор их учу. Не скажу, что хорошо понимаю Детей, но полагаю все же, что знаю их лучше, чем кто-либо другой, а самое главное — они мне верят.
Он погрузился в молчание, откинувшись на спинку кресла и глядя, как тополя раскачиваются на ветру.
— Доверие… — начал он, но в эту минуту к нам подошла Анжела с графином шерри и стаканчиками на подносе, и он прервал начатую фразу, чтобы узнать, что болтают о нас в Трайне.
За ленчем он говорил меньше обычного, а затем скрылся в своем кабинете. Немного позже я увидел его идущим по дорожке. Он, как видно, отправлялся на свою обычную прогулку, но так как меня присоединиться не пригласил, я поудобнее устроился в шезлонге. К чаю Зиллейби вернулся и посоветовал мне подзакусить поплотнее, так как обеда сегодня не будет, а вместо него нам подадут поздний ужин, как это бывает в дни, когда он читает лекции Детям.
Анжела вмешалась, хоть и без всякой надежды:
— Дорогой, а ты не думаешь?.. Я хочу сказать, что они видели все твои фильмы. Я знаю, что фильм об Эгейском архипелаге ты показывал им, по меньшей мере, дважды. Может быть, лучше отложить его показ и взять напрокат другой, поновее?
— Милая, но ведь это очень хороший фильм. Его вполне можно смотреть и два раза, и больше, — объяснил с некоторой обидой в голосе Зиллейби. — А кроме того, меняется и сама лекция. Я всегда нахожу что-то новое, говоря о греческих островах.
Около половины седьмого мы начали грузить вещи Зиллейби в машину. Их было очень много. Многочисленные ящики содержали проектор, реостат, ламповый усилитель, динамик, коробки с фильмами, магнитофон для записи лекции, и все они были весьма тяжелы. К тому времени как мы все это погрузили, положив сверху стационарный микрофон, стало казаться, будто идет подготовка к долгому сафари, а не к обыкновенной лекции.
Зиллейби слонялся вокруг, пока мы работали, пересчитывая и проверяя все, начиная от банки «Бычьего глаза», и, наконец, остался доволен. Он повернулся к Анжеле.
— Я попросил Гейфорда довезти меня до Грейнджа и помочь разгрузиться, — сказал он. — Не надо ни о чем беспокоиться. — Он притянул ее к себе и поцеловал.
— Гордон, — начала она, — Гордон…
Все еще обнимая ее левой рукой, он погладил ее правой по щеке, глядя прямо в глаза. Потом с мягким упреком покачал головой.
— Но, Гордон, я теперь так боюсь Детей… А вдруг они…
— Не тревожься, родная, я знаю, что делаю, — ответил он. Потом повернулся, сел в машину, и мы поехали, а Анжела осталась на ступеньках, провожая нас печальным взглядом.

Не скажу, что я подъезжал к воротам Грейнджа с легким сердцем. Однако ничто, казалось, не оправдывало моей тревоги. Это был просто большой, довольно безобразный дом Викторианской эпохи, с пристроенными по бокам совершенно выпадавшими из стиля крыльями, похожими на заводские корпуса.
Во времена мистера Гримма они использовались как лаборатории. Газон перед домом почти не сохранил следов битвы, разыгравшейся здесь почти две ночи назад, и, хотя несколько кустов пострадали, трудно было поверить, что совсем недавно тут творилось нечто жуткое.
Нас ждали. Не успел я открыть дверцу машины и выйти из нее, как входная дверь распахнулась и больше десятка Детей возбужденно сбежали со ступенек, вразнобой крича: «Хелло, мистер Зиллейби!» В одну минуту они открыли заднюю дверцу, и двое парнишек начали вынимать оттуда вещи и передавать их другим. Две девчонки помчались вверх по лестнице, таща микрофон и свернутый в трубку экран. Кто-то с воплем восторга ухватил банку леденцов и побежал вслед за ними.
— Эй! — крикнул Зиллейби встревоженно, когда они принялись за более тяжелые ящики. — Это очень хрупкий груз, будьте, пожалуйста, с ним поосторожнее!
Один из мальчиков улыбнулся в ответ и поднял ящик, чтобы с преувеличенной осторожностью передать его другому. Сейчас в Детях не было ничего страшного или таинственного, хотя, может быть, так казалось потому, что они были необычайно похожи друг на друга, и это обстоятельство чем-то напоминало опереточный кордебалет. Впервые после моего возвращения я смог увидеть, что Дети — это действительно дети. Не могло быть сомнения, что приезд Зиллейби был для них долгожданным событием. Я видел, как он стоял, глядя на них с мягкой, слегка задумчивой улыбкой. Нет! Просто невозможно было связать Детей, какими я видел их сейчас, с какой-то угрозой. Мне даже подумалось: полно, да они ли это? Может быть, те теории, те страхи и угрозы, которые мы только что обсуждали, касались совершенно иной группы Детей? Никак нельзя было представить себе, что это они довели до обморока доблестного начальника полиции, что это они несколько часов назад вручили Бернарду ультиматум для самых высших инстанций.
— Надеюсь, аудитория соберется? — спросил Зиллейби.
— О да, мистер Зиллейби, — заверил его один из мальчиков, — соберутся все, кроме Уилфрида, конечно. Он в больничке.
— Ах так! А как он себя чувствует? — спросил Зиллейби.
— Спина болит здорово, но картечины уже удалили, так что доктор обещает, что все будет хорошо, — ответил мальчуган.
Противоречивость моих ощущений росла. С каждой минутой мне становилось все труднее поверить в то, что все мы не обманулись из-за своего неумения разобраться в Детях. Было непонятно, как можно совместить образ того Зиллейби, который стоял сейчас рядом со мной, с образом Зиллейби, еще только утром вещавшего о неизбежной опасности, угрожавшей нам всем.
Последний чемодан был вынут из машины. И тут я вспомнил, что этот чемодан уже находился в автомобиле, когда мы начали грузить туда остальные предметы. Чемодан был, видимо, очень тяжел, так как за него пришлось взяться сразу двум мальчикам. Зиллейби смотрел с какой-то непонятной тревогой за тем, как они поднимаются по ступеням, а потом обернулся ко мне.
— Благодарю за помощь, — сказал он, как будто отпуская меня.
Я был разочарован. Эта сторона поведения Детей увлекла меня, и я решил, что послушаю его лекцию и смогу изучить реакции Детей в часы, когда они находятся в своей компании и являют свою истинную детскую сущность.
Зиллейби понял выражение моих глаз.
— Я сам просил бы вас остаться, — объяснил он, — но, должен признаться, мысли об Анжеле сегодня меня не покидают. Она сильно напугана, вы знаете. Детей она всегда недолюбливала, но последние дни повлияли на нее особенно сильно, хотя она и старается это скрыть. Сегодня, я думаю, она особенно нуждается в собеседнике. Я так надеялся на вас, мой дорогой друг… Было бы очень мило с вашей стороны.
— О, конечно, — ответил я. — Как эгоистично с моей стороны не подумать об этом. Конечно! Конечно!.. — А что я еще мог сказать?
Он улыбнулся и протянул мне руку.
— Прекрасно. Я очень вам благодарен, дорогой друг, и всегда знал, что на вас можно положиться.
Затем он повернулся к тем трем-четырем Детям, которые все еще ждали его, и улыбнулся.
— Там, наверное, уже теряют терпение, — заметил он, — веди же, Присцилла!
— Я — Элен, мистер Зиллейби, — ответила ему девочка.
— Ах так! Ну, не важно. Пошли, моя дорогая, — сказал Зиллейби, и они вместе стали подниматься по ступеням.
Я сел в машину и не торопясь поехал обратно. Проезжая через деревню, я заметил, что в «Косе и камне» полно посетителей, мне захотелось остановиться, дабы выяснить, каково настроение завсегдатаев. Но, вспомнив просьбу Зиллейби, я подавил искушение и проехал мимо. Я оставил машину на подъездной дорожке Кайл-Мэнора, чтобы можно было сразу же ехать за Зиллейби, а сам пошел в дом. Анжела сидела в большой гостиной у открытого окна. По радио передавали концерт Гайдна. Она повернула голову, и, увидев ее лицо, я обрадовался, что послушался Зиллейби.
— Радостная встреча, — сообщил я, отвечая на невысказанный вопрос. — Насколько я могу судить, это просто толпа очень милых школьников, только удивительно похожих друг на друга. Нет сомнений, он был прав, когда говорил, что доверяет им.
— Возможно, — нехотя согласилась Анжела, — но я им не верю. Думаю, что никогда не верила, еще с тех пор, как они заставили матерей вернуться в Мидвич. Мне удавалось прятать свои чувства, пока они не убили Джима Паули. Но с того момента они наводят на меня ужас. Я так рада, что удалось отправить Майкла. Трудно предугадать, что они выкинут в следующий раз. Даже Гордон не исключает, что они нервничают и могут поддаться панике. Оставаться тут чудовищно глупо: наши жизни полностью зависят от их настроения или от вспышки детской раздражительности…
Как вы думаете, найдется кто-то, кто примет всерьез ультиматум полковника Уэсткотта? Я, честно говоря, думаю, что нет. Но это принудит Детей к действию, чтобы заставить с ними считаться. Им придется убеждать самовлюбленных, упрямых и тупоголовых чинуш. Бог знает, к каким средствам они прибегнут. После того, что тут произошло, я боюсь. Я очень боюсь… Ведь им совершенно безразлично, что произойдет со всеми нами…
— Ну, если они начнут демонстрировать свои возможности здесь, — попытался я ее успокоить, — это вряд ли принесет им выгоду. Они отправятся в Лондон с Бернардом, как уже намекали. Если Дети расправятся с какой-нибудь лондонской шишкой так, как с начальником полиции…
Мои слова были прерваны яркой вспышкой, похожей на молнию, и сильным подземным толчком, от которого затрясся весь дом.
— Что это?! — вскрикнул я. И больше ничего не успел сказать. Взрывная волна, достигшая окна, чуть не сбила меня с ног. Донесся звук взрыва, гулкий, раскатистый, рвущий барабанные перепонки.
Дом заходил ходуном.
Потом раздался грохот чего-то рушащегося, затем дребезг и звон бьющегося стекла, и, наконец, наступила полная тишина.
Без какой-то определенной цели я промчался мимо Анжелы, скорчившейся в своем кресле, и через открытое окно выпрыгнул прямо на газон. В небе кружились сорванные с деревьев листья, медленно планируя на землю. Я посмотрел на дом. Две толстые плети плюща сорвались со стены и неряшливо свисали вниз. Окна восточного фасада смотрели на меня пустыми глазницами.
В них не осталось ни одного целого стекла. Я посмотрел в противоположную сторону — сквозь кроны деревьев ширилось красно-белое сияние. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что произошло.
Я бросился обратно в гостиную, но Анжелы там, уже не было, ее кресло пустовало. Я окликнул ее и не услышал ответа.
Наконец я нашел Анжелу в кабинете Зиллейби. Пол комнаты был усыпан битым стеклом. Одна портьера сорвалась с карниза и теперь валялась на софе. Часть семейных реликвий Зиллейби слетела с каминной доски и рассыпалась по решетке. Анжела полулежала в кресле за столом, лицо и обнаженные руки покоились на кожаной обивке стола. Она не подняла головы, когда я вошел.
Сквозь открытую дверь и выбитые стекла врывался сквозняк. Он подхватил листок бумаги, лежавший на столе около руки Анжелы, и смел его на пол.
Я поднял его. Это было письмо, написанное характерным заостренным почерком Зиллейби. Читать его не было нужды. Все стало ясным, еще когда я увидел красно-белое зарево в той стороне, где лежал Грейндж. Тогда же я вспомнил и тяжелый ящик, в котором, как я думал, находились магнитофон и прочее оборудование. Да и не мне это письмо предназначалось. Когда я положил его обратно рядом с рукой Анжелы, мой взгляд лишь случайно выхватил из середины несколько строк:
…доктор скажет тебе, что это вопрос всего лишь нескольких недель или месяцев. Поэтому не надо горевать, моя любовь… А что касается прочего, что ж, мы слишком долго жили в прекрасном саду и начисто забыли прописные истины борьбы за существование. Было ведь сказано: «Si furies Romae, romani vivito more». Это очень разумная мысль, но есть и еще более точное изречение для выражения того же самого: «С волками жить — по-волчьи выть».

Чокки

Глава 1

Я узнал о Чокки весной того года, когда Мэтью исполнилось двенадцать. В конце апреля или в начале мая — во всяком случае, весной, потому что в этот субботний день я без особого пыла смазывал косилку в сарае и вдруг услышал под окном голос Мэтью. Я удивился: я и не знал, что он тут, рядом. Он с явным раздражением отвечал кому-то, а вот кому — непонятно.
— Почем я знаю? Так уж оно есть.
Я решил, что он привел в сад приятеля и тот спросил его о чем-то по дороге. Я ждал ответа, но так и не дождался. И тут снова заговорил мой сын, сменив гнев на милость:
— Ну, время, за которое Земля оборачивается вокруг своей оси, — это сутки, и в них двадцать четыре часа, и…
Он замолчал, словно его прервали, но я ничего не услышал.
— Не знаю я почему! — снова ответил он. — И ничем тридцать два не лучше! Всем известно, что двадцать четыре часа — это сутки, а семь суток — неделя…
Его прервали опять. Он возразил:
— Нет, не глупо! Семь не глупей восьми. (Пауза.) А зачем ее делить на четвертушки? Ну зачем? В неделе семь дней — и все! А четыре недели — это месяц, только в нем тридцать дней или тридцать один… Нет, тридцать два никогда не бывает! Дались тебе эти тридцать два!.. Да, я понял, просто нам такой недели не надо… И вообще Земля делает оборот вокруг Солнца за триста шестьдесят пять дней. Все равно ты их не разделишь на твои половинки и четвертушки.
Мое любопытство было настолько возбуждено этим односторонним разговором, что я осторожно выглянул из окна. Мэтью сидел под самым окном на перевернутом ведре, привалившись к нагретой солнцем кирпичной стенке, и я увидел сверху его светловолосую макушку. Смотрел он, по-видимому, на кусты, что росли по ту сторону газона. Но в этих кустах, да и вообще нигде вокруг никого не было. Однако Мэтью продолжал:
— В году двенадцать месяцев. — Его снова прервали, и он чуть-чуть склонил голову набок, словно прислушивался. Прислушался и я, однако не услышал ни словечка, даже шепотом.
— Совсем не глупо! — возразил он. — Одинаковые месяцы в год не втиснешь, хоть ты их…
Он снова оборвал фразу, но на этот раз прервавший его голос был слышен весьма отчетливо. Это крикнул Колин, соседский мальчишка, в саду за стеной. Мэтью мгновенно преобразился — серьезность слетела с него, он вскочил, взревел и помчался по газону к дырке в нашем заборе.
Я же принялся за косилку, и все это не шло у меня из головы, но шум, поднятый мальчишками в соседнем саду, немного успокоил меня.

Я постарался не думать об этом, но позже, когда дети легли, мне снова стало не по себе.
Беспокоил меня не этот разговор — дети, в конце концов, часто говорят сами с собой; я удивился тому, на какую тему говорили, и не понимал, почему Мэтью так упорно и явно верил в присутствие невидимого собеседника. Наконец я спросил:
— Мэри, ты ничего не замечала странного… или… нет, как бы это получше выразиться?.. необычного, что ли… у Мэтью?
Мэри опустила вязанье.
— А, и ты заметил! — Она взглянула на меня. — Да, «странное» — не то слово. Он слушал невидимку? Или говорил сам с собой?
— И то и другое. Это с ним давно?
Она подумала.
— В первый раз я это заметила… ну, дней двадцать назад…
Я не очень удивился, что так долго ничего не замечал: на неделе я мало вижу детей.
— Беспокоиться не стоит, — говорила Мэри. — Детская блажь… Помнишь, он был машиной, углы огибал, тормозил. Слава богу, это скоро кончилось. Надо думать, и тут недолго протянется…
В голосе ее было больше надежды, чем уверенности.
— Ты не волнуешься за него? — спросил я.
Она улыбнулась:
— Он в порядке! Я больше волнуюсь за нас.
— За нас?
— Может, нам грозит новый Пиф.
Мне стало не по себе.
— Ну нет! — вскинулся я. — Только не Пиф!
Мы с Мэри встретились шестнадцать лет назад и через год поженились. Встречу нашу можно приписать и совершенной случайности, и чрезмерной предусмотрительности судьбы, смотря как взглянуть.
Во всяком случае, обычной она не была, и — насколько нам обоим помнится — нас никто никогда не знакомил.
К тому времени я несколько лет работал не за страх, а за совесть в фирме «Энсли и Толбой», что на Бедфорд-сквер, и как раз тогда меня сделали младшим компаньоном. Теперь уж я не помню, почему я решил как-то особенно, по-новому провести лето — то ли хотел отпраздновать повышение, то ли просто устал, а может, тут было и то и другое.
Теоретически я мог поехать куда угодно. В действительности же не все было мне по карману, и времени могло не хватить, и за пределы Европы тогда не очень выезжали. Но, в сущности, и в Европе много хороших мест.
Поначалу я носился с мыслью о круизе по Эгейскому морю. Залитые солнцем острова манили меня, я тосковал по лазури вод, и пение сирен уже ласкало мой слух. К несчастью, оказалось, что все места, кроме недоступного мне первого класса, проданы до октября.
Потом я решил просто побродить по Европе, беззаботно шагая от деревни к деревне; но, поразмыслив, понял, что моих школьных знаний французского будет маловато.
Тогда, как и тысячи других людей, я стал помышлять о туристической поездке; в конце концов, вам покажут много интересных мест. Я снова подумал о Греции, но, сообразив, что добираться до нее очень долго, даже если и делать по сто миль в день, нехотя отложил это на будущее и сосредоточил внимание на более доступных мне красотах Рима.
Мэри Босворт в эти дни была без работы. Она только что окончила Лондонский университет и не знала, кому нужны — и нужны ли вообще — ее познания в истории. Они с подругой после экзаменов решили отправиться за границу для расширения кругозора. Правда, у них были разногласия насчет того, куда ехать. Мэри тянуло в Югославию. Подруга ее, Мелисса Кэмпли, стремилась в Рим — из принципа, а главное потому, что такую поездку она считала паломничеством. Сомнения Мэри — может ли паломник ехать поездом — она отмела и стояла на том, что путешествие с гидом, снабжающим вас по пути ценными сведениями, ничуть не хуже поездки верхом, сдобренной сомнительными историями. Спор кончился сам собой: туристическое агентство сообщило, что набирает группу туристов для путешествия в Рим.
За два дня до отъезда Мелисса заболела свинкой. Мэри обзвонила друзей, но никто не смог собраться так быстро, и ей пришлось отправиться одной туда, куда ехать не хотелось.
Так цепочка помех и уступок привела к тому, что мы с Мэри и двадцатью пятью другими туристами сели в розовый с желтым автобус, и, сверкая золотыми буквами, он повез нас к югу Европы.
Но в Рим мы так и не попали.
Кое-как устроившись на ночь в гостинице у озера Комо, где удобства были ниже всякой критики, а еда — и того хуже, мы проснулись в одно лучезарное утро и, глядя на то, как солнце сгоняет туман с ломбардских холмов, поняли, что дело наше плохо. И гид, и шофер, и автобус исчезли.
После бурного совещания мы решили послать срочную телеграмму в агентство; ответа не было.
Время шло, настроение портилось — не только у нас, но и у хозяина. Кажется, он ждал к вечеру новых туристов. Наконец они прибыли, и наступил полный хаос.
Все начали снова совещаться, и вскоре стало ясно, что мы с Мэри — единственные одиночки — не можем рассчитывать на постели; стащив из ресторана стулья полегче, мы расположились на них. Все же лучше, чем на полу.
Наутро ответ от агентства все еще не пришел. Мы снова послали срочную телеграмму. Кое-как нам удалось раздобыть кофе и булочек.
— Так далеко не уедешь, — сказал я Мэри за завтраком.
— Как по-вашему, — спросила она, — что случилось?
Я пожал плечами:
— Может, агентство обанкротилось. Эти двое — шофер и гид — как-то узнали и поспешили смыться.
— Вы думаете, не стоит тут ждать?
— Конечно. А деньги у вас есть?
— До дома доехать не хватит. Фунтов пять-шесть и лир тысячи четыре. Я думала, мне много не надо.
— И я так думал. У меня фунтов десять, а лир совсем мало. Давайте подумаем, как нам быть.
Мэри огляделась. Наши спутники раздраженно спорили или мрачно молчали.
— Ладно, — согласилась она.
Мы взяли чемоданы, вышли и сели у дороги ждать автобуса. Он привез нас в городок, где была железнодорожная станция, и оттуда мы поехали в Милан. Консул не очень нам обрадовался, но с облегчением вздохнул, когда узнал, что мы просим лишь денег для проезда домой вторым классом.
Следующей весной мы поженились. Это оказалось не так просто. У Мэри было столько родных, что на свадьбе я чуть не задохнулся.
Мои родители скончались за несколько лет до моей свадьбы; родных у меня мало, так что с моей стороны были только Алан Фрум — мой шафер, дядя с тетей, две кузины, старший партнер по фирме и несколько друзей. Все остальное пространство в церкви занимали Босворты. Там были родители Мэри; ее старшая сестра Дженет с мужем, четырьмя детьми и явными признаками пятого; другая старшая сестра — Пэшенс, с тремя детьми; братья Эдвард (Тед) и Фрэнсис (Фрэнк), с женами и неисчислимым количеством детей; дяди, тети, кузины, друзья, приятели и просто знакомые — все столь плодовитые, что церковь уподобилась яслям или школе. Выдавая замуж последнюю дочку, мой тесть решил устроить все на славу, и это ему удалось.
Мы немного пришли в себя и решили воплотить в жизнь заветную мечту — провести медовый месяц в Югославии и на греческих островах.
Потом мы купили домик в Чешанте — оттуда было легко доехать почти до всех Босвортов.
Когда мы его покупали, мне, помнится, стало чуть-чуть не по себе, словно я почувствовал, что поступаю не совсем благоразумно; однако я приписал это личному предубеждению. Я не привык к родственным связям, не знал их с детства, а то, что я видел, мне не очень понравилось, но ради Мэри я решил стать настоящим членом клана. Она-то к родным привыкла! К тому же, думал я, ей будет не так одиноко при моих отъездах в город.
Намерения мои были благими, но все вышло не так, как думалось. Я скоро понял, что из меня не сделаешь полноценного представителя клана; боюсь, это поняли и другие. И все же, быть может, со временем я нашел бы себе место в клане, если б не особые обстоятельства.
В первый же год после нашего знакомства Дженет родила пятого и поговаривала о том, что шесть — более круглое число. Другая сестра, Пэшенс, поспешила создать квартет. Фрэнк тоже подарил Мэри племянника, и ее то и дело приглашали в крестные матери. У нас же не было надежд на появление ребенка.
Прошло два года с тех пор, как мы поженились, а ребенка все не было. Мэри сменила старого доктора на нового и, не поверив ему, отправилась к третьему. Третий тоже сказал, что беспокоиться не о чем… но Мэри беспокоилась.
Я, надо сказать, не знал, к чему такая спешка. Мы были молоды, и времени у нас хватало — все впереди! Мне даже хотелось пожить свободно еще несколько лет, и я говорил об этом Мэри.
Она соглашалась, но только для проформы. Создавалось впечатление, что она благодарна мне за притворство, но уверена, что сам я страдаю так же, как она.
Я не понимаю женщин. Никто их не понимает. А сами они понимают себя хуже всех. Например, ни я, ни они не могли бы сказать, почему им так хочется поскорее родить: биологическая ли это потребность или тут играют роль и другие факторы — желание оправдать надежды близких, доказать свою нормальность, укрепить семью, утвердить себя, убедиться, что ты совсем взрослая, не отстать от людей, выдержать соревнование. Не знаю, какой из этих факторов весомее и есть ли иные, но все вместе оказывают мощное воздействие. Стоит ли говорить, что замечательнейшие из женщин — скажем, Елизавета I или Флоренс Найтингейл — не утвердили, а потеряли бы себя, роди они ребенка. В мире, где и так хватает детей, все еще мечтают о детях.
Я начал сильно беспокоиться.
— Она с ума сходит, — говорил я Алану. — И совершенно зря. Доктора уверяют ее, что все в порядке, и я уверяю — но тут все горе в том, что очень уж давит среда. Весь ее клан помешан на детях, они больше ни о чем не говорят. Сестры рожают и рожают, и невестки, и подруги, и с каждым новорожденным Мэри чувствует себя все более неполноценной. Я теперь не знаю — да и она не знает, — хочет она ребенка для себя или это что-то вроде соревнования.
Алан ответил так:
— Думаешь, ты прав? Вряд ли. Очень ли важно, в инстинкте дело или в среде? Она хочет ребенка, вот что главное, очень хочет. Мне кажется, выход тут один.
— Да господи, мы столько советовались…
— Я хочу сказать — надо бы найти замену. Как ты считаешь?
И мы усыновили Мэтью.
Какое-то время казалось, что все улажено. Мэри очень его полюбила, и дел у нее прибавилось. А кроме того, теперь она могла толковать о детях, как все. Как все? Нет, не совсем… Когда прошел первый восторг, Мэри поняла, что все же она не совсем полноценная мать.
— Мы переезжаем, — сказал я Алану месяцев через шесть.
— Куда? — спросил он.
— Да я нашел тут местечко в Хиндмере. Хороший дом, побольше этого, и стоит повыше. Меньше похоже на город. Воздух, говорят, лучше.
Он кивнул.
— Так, так, — сказал он и снова кивнул. — Правильно.
— Ты о чем?
— Далеко отсюда. На другом конце Лондона… А Мэри что думает?
— Она очень рада. Вообще она теперь редко радуется — но попробовать ей хочется. — Я помолчал. — Иного выхода нет. Я очень боялся, что она вот-вот сорвется. Увезу ее от этих влияний. Пусть ее родственники услаждаются своей плодовитостью, а ей лучше пожить самостоятельно. В новом месте никто не будет знать, что Мэтью — не ее сын, если она сама не скажет. Кажется, это и до нее дошло.
— Да, лучше не придумаешь, — отвечал Алан.
Так оно и было, Мэри ожила. Через несколько недель она совсем оправилась, завела друзей и нашла себе место в жизни.
А через год мы сами стали ждать ребенка.
Я сказал двухлетнему Мэтью, что у него появилась сестричка. К моему удивлению, он заплакал. Не без труда я допытался, что он ждал овечку. Но парень быстро смирился и отнесся к Полли с большой ответственностью.
Так мы стали хорошей и правильной семьей из четырех человек — правда, одно время нас было пятеро. К нам присоединился Пиф.

Глава 2

Пиф был невидимый маленький друг. Полли завела его лет в пять, и, пока он был с нами, он нам очень мешал.
Вот ты садишься на пустой стул, и вдруг тоскливый вопль удерживает тебя в самой неустойчивой позе — ты чуть не задавил Пифа. Любое твое движение могло обеспокоить неприкосновенную тварь, и Полли кидалась утешать ее, самозабвенно бормоча что-то о неосторожных злых папах. Часто в самый разгар телеспектакля или бокса из детской, сверху, раздавался зов; в большинстве случаев Пифу хотелось попить. Когда, зайдя в кафе, мы вчетвером садились за столик, Полли отчаянно молила изумленную официантку принести пятый стул. Или в машине включишь сцепление, а дети тут же взвоют — оказывается, Пиф еще не сел, надо открыть дверцу. Как-то раз я отказался взять Пифа на прогулку, и зря — моя жестокость омрачила весь день.
Для существа своей породы Пиф был не слишком долговечен. Он пробыл с нами добрую часть года, которая показалась нам длинней, чем была, а летом его обидели. Увлекшись более осязаемыми друзьями, Полли бессердечно покинула его, и в город мы вернулись вчетвером.
Я был рад его исчезновению, но пожалел беднягу, обреченного навеки бродить по пустынным пляжам Сассекса. И все-таки без него стало легче — кажется, и самой Полли. И вот теперь Мэри намекнула, что нам грозит еще один такой друг. Об этом страшно было и подумать.
— Да, — печально ответил я. — К счастью, этого быть не может. Пиф годится для маленькой девочки. Если одиннадцатилетний парень хочет кем-нибудь командовать, у него всегда найдутся мальчишки поменьше.
— Ох, надеюсь, ты прав, — неуверенно сказала Мэри. — Хватит с нас одного Пифа.
— Тут совсем другое, — продолжал я. — Если помнишь, Пифа вечно бранили и он кротко терпел. А этот все ругает, обо всем судит…
Мэри удивилась:
— Как это? Я не понимаю…
Я повторил, как мог, все, что слышал.
Мэри нахмурилась.
— Ничего не пойму, — сказала она.
— Очень просто. В конце концов, календарь — условность…
— Нет, Дэвид! Для детей — нет! Для мальчика это закон природы, как день и ночь или зима и лето. В неделе семь дней, иначе быть не может.
— Мэтью примерно так и отвечал. Понимаешь, казалось, будто он спорит с кем-то… или с самим собой. В любом случае — дело темное.
— Наверное, он спорил с тем, что ему в школе сказали — учитель или кто еще.
— Да, наверное, — согласился я. — И все равно неясно. Кажется, теперь кое-кто хочет, чтобы в каждом месяце было по двадцать восемь дней. Но чтобы в неделе — восемь, а в месяце — тридцать два… нет, такого я не слышал. — Я подумал немного. — Ничего не выйдет. Куда-то надо деть еще девятнадцать дней. — Я покачал головой. — Во всяком случае, я не хотел бы раздувать из этого историю. Просто разговор мне показался необычным, и всё. А ты ничего не замечала?
Мэри снова опустила вязанье и пристально изучала узор.
— Нет… не то чтобы… Иногда он что-то бормочет, но бормочут все дети. Боюсь, я не очень прислушивалась… Понимаешь, не хотела помогать рождению нового Пифа. Но вот что важно: он теперь все время спрашивает…
— Теперь! — повторил я. — А раньше он не спрашивал?
— Сейчас — по-другому. Понимаешь, раньше он спрашивал, как все… А теперь…
— Я не заметил никаких перемен.
— Да, он и по-старому спрашивает, но еще и по-новому, иначе.
— Как же это?
— Ну, вот хотя бы: «Почему у людей два пола?» Он говорит, зачем нужны два человека, чтобы сделать одного? И еще — «где Земля?» Нет, подумай — как это «где»? По отношению к чему? Он знает, что она вращается вокруг Солнца, но где само Солнце? И еще много другого — совсем не те вопросы, что прежде.
Я ее понимал. Раньше Мэтью спрашивал много и о разном, но интересы его были ближнего прицела, скажем «почему тут гайка?» или «почему лошади едят одну траву, а мы так не можем?».
— Взрослеет? — предположил я. — Кругозор расширяется?
Мэри поглядела на меня с упреком:
— Милый, я о том и твержу. Ты мне другое скажи — почему он расширяется, почему так вот, сразу, изменились у Мэтью интересы?
— А что? Ты как думала? Для того и ходят в школу, чтоб интересы стали шире.
— Да, да, — сказала она и снова нахмурилась. — Но это не то, Дэвид. Он не просто развивается. Он как будто перепрыгнул на другую дорожку… Стал другим, иначе на все смотрит. — Она помолчала, все еще хмурясь, и прибавила: — Надо бы знать побольше о его родителях. В Полли я вижу и тебя, и себя. Смотришь — и чувствуешь: что-то развивается. А с Мэтью не за что ухватиться. Не знаешь, чего ждать.
Я понял ее — хотя не очень уж верю, что в ребенке видны родители. И еще я понял, куда идет наш разговор. Через два-три раунда мы уткнемся в проблему среды и наследственности. Чтобы этого избежать, я сказал:
— Надо слушать и наблюдать — так, незаметно, — пока впечатления не станут отчетливей. Зачем зря беспокоиться? Может, это скоро пройдет.
И мы решили положиться на время.
Однако следующий же день принес новые впечатления.
Для воскресной прогулки мы с Мэтью выбрали берег реки.
Я не сказал ему о подслушанном разговоре и говорить не собирался, но присматривался к нему — правда, без особых успехов. Вроде бы он был как всегда. Быть может, думал я, он стал чуть-чуть внимательней? Немножко лучше понимает нас? Иногда мне так казалось, но я не был уверен и подозревал, что это я стал внимательней к нему. Примерно с полчаса он задавал свои обычные вопросы, пока мы не добрались до фермы «У пяти вязов».
Дорога шла через луг, и штук двадцать коров тупо глядели на нас. И тут с Мэтью что-то случилось. Когда мы почти пересекли поле и подошли к перелазу через плетень, он замедлил шаг, остановился и стал смотреть на ближнюю корову. Она тоже глядела на него не без тревоги. Когда они насмотрелись друг на друга, Мэтью спросил:
— Папа, почему коровы не идут дальше?
Сперва вопрос показался мне одним из ста тысяч «почему», но Мэтью очень уж вдумчиво смотрел на свою корову. Ей это, по-видимому, не нравилось. Она замотала головой, не сводя с него стеклянного взгляда. Я решил ответить серьезно.
— Ты о чем? — спросил я. — Как это «дальше»?
— Понимаешь, она идет-идет и остановится, как будто ей дальше не пройти. А почему?
Я все еще не понял.
— Куда идет?
Корова потеряла интерес к Мэтью и ушла. Он пристально глядел ей вслед.
— Ну подумай, — снова начал он. — Когда Альберт подходит к воротам, коровы знают, что их сейчас начнут доить. Они знают, в какое стойло идти, и ждут его там. А когда он всех передоит, он снова отпирает ворота, и они знают, что надо идти обратно. Дойдут до поля и станут. А зачем? Шли бы и шли.
Я понемногу начал понимать.
— Ты думаешь, они вдруг глупеют? — спросил я.
— Да, — кивнул Мэтью. — Они ведь не хотят тут пастись — увидят дыру в плетне и сразу уходят. Так почему бы им просто не открыть ворота и не выйти? Они бы могли.
— Ну… не умеют, наверное, — предположил я.
— Вот именно, папа. А почему? Они сто раз видели, как Альберт открывал. У них хватает ума запомнить свое стойло… Почему бы им не запомнить, как он открывает ворота? Они ведь кое-что понимают, а такое простое не поймут. Что у них в голове, интересно?
Я стал говорить об ограниченных умственных способностях животных, но это совсем сбило его с толку. Он мог понять, что у многих ума нет. Нет и нет. Но если уж он есть, почему он ограничен? Как же это могут быть границы у разума?
Мы проговорили весь остаток пути, и, входя в дом, я уже хорошо понял, что Мэри имела в виду. Раньше наш Мэтью и спрашивал, и спорил иначе. Я сказал ей об этом, и она согласилась, что пример убедительный.
Впервые мы услышали о Чокки дней через десять. Быть может, это случилось бы позже, если б Мэтью не простудился в школе. У него поднялась температура, мы его уложили, и, когда начинался сильный жар, Мэтью бредил. Иногда он не знал, с кем говорит — со мной, с Мэри или с Чокки. Этот Чокки явно тревожил его, и Мэтью несколько раз принимался с ним спорить.
На второй вечер температура сильно подскочила. Мэри позвала меня наверх. Бедняга Мэтью был совсем плох. Он пылал, лоб его покрылся потом, а голова металась по подушке, словно он хотел из нее что-то вытряхнуть. Устало и отчаянно он твердил: «Нет, Чокки, нет! Не сейчас! Я не пойму. Мне спать хочется. Ой, не надо… замолчи-и. Уйди!.. Не могу я тебе сказать». Он снова заметался и вынул руки из-под одеяла, чтобы заткнуть уши. «Чокки, перестань! Заткнись!»
Мэри подошла и положила ему руку на лоб. Он открыл глаза и узнал ее.
— Ой, мама, я так устал! Прогони ее. Она не понимает. Пристала ко мне…
Мэри вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами. Она присела на кровать, приподняла Мэтью и поднесла к его губам стакан апельсинового сока.
— Ну вот, — сказала она, когда он выпил сок. — А теперь ложись и постарайся заснуть.
Мэтью лег.
— Я хочу заснуть, мама. А Чокки не понимает. Он говорит и говорит. Пожалуйста, скажи, чтоб он замолчал.
Мэри снова положила руку ему на лоб.
— Ну, ну, — успокаивала она, — поспи, сразу легче станет.
— Нет, ты скажи ей, мама. Она меня не слушает. Прогони ее!
Мэри нерешительно посмотрела на меня. Теперь она пожала плечами, но тут же нашлась. Глядя куда-то поверх головы Мэтью, она заговорила, и я узнал старый прием времен Пифа.
— Чокки, — ласково, но твердо сказала она, — пожалуйста, дайте ему отдохнуть. Ему нехорошо, Чокки, он должен поспать. Я вас очень прошу, не трогайте его сейчас. Если завтра ему станет лучше, вы приходите.
— Видишь? — сказал Мэтью. — Ты должен уйти, Чокки, а то мне будет хуже. — Он прислушался, а потом решительно ответил: — Да.
Кажется, игра удалась. Даже точно — удалась. Он лег и явно успокоился.
— Ушла, — сказал он.
— Вот и ладно, — сказала Мэри. — Теперь полежи тихо.
Мэтью послушался, устроился поудобней и затих. Почти сразу глаза его закрылись, и через несколько минут он заснул. Мы с Мэри поглядели друг на друга. Мэри укрыла его получше и приспособила поближе звонок. Мы на цыпочках пошли к двери, погасили свет и спустились вниз.
— Ну, — сказал я, — что нам со всем этим делать?
— Как странно, правда? — сказала Мэри. — Господи, милый, в нашей семье поселился еще один Пиф!
Я налил нам обоим ликеру, протянул Мэри рюмку и поднял свою.
— Будем надеяться, этот окажется полегче. — Я поставил рюмку и посмотрел на нее. — Знаешь, тут что-то не то. Я тебе уже говорил, Пифов выдумывают маленькие девочки. Но чтобы парень одиннадцати лет… Так не бывает. Надо бы кого-нибудь спросить…
Мэри кивнула:
— Да. А самое странное — вот что. Он как будто сам не знает, какого Чокки рода. Дети всегда знают точно, «он» или «она». Это очень важно для них.
— Это и для взрослых важно, — ответил я, — но я тебя понимаю. Ты права. Да, очень странно… Все тут странно.

Наутро температура у Мэтью упала. Он быстро выздоровел. Очевидно, оправился и его друг и простил, что его на время выгнали.
Чокки перестал быть тайной — по-моему, тут очень помогло то, что ни я, ни Мэри не проявили недоверия; и Мэтью нам кое-что поведал.
Начнем с того, что Чокки был (или была) много лучше Пифа. Он(а) не занимал(а) пустых стульев и не чувствовал(а) себя плохо в кафе. Вообще у Чокки явно не было тела. Он(а) как бы только присутствовал(а), а слышал его (ее) один Мэтью, и то не всегда. Бывали дни, когда Мэтью совсем о нем (о ней) забывал. В отличие от Пифа Чокки не совался(лась) повсюду и не просился(лась) в уборную во время проповеди. Из двух невидимок я предпочитал Чокки.
Мэри была не столь уверена в своем выборе.
— Как ты думаешь, — спросила она однажды вечером, поглядывая искоса на петли своего вязанья, — правы ли мы, что ему подыгрываем? Ты не хочешь разрушить то, что создано его воображением и так далее, но пойми, никто ведь не знает, где тут остановиться. Получается какой-то замкнутый круг. Если каждый будет притворяться, что верит во всякую чушь, как же дети научатся отличать правду от вымысла?
— Осторожней! — сказал я. — Ты коснулась опасной темы. Это во многом зависит от того, сколько народу верит в вымысел.
Она не приняла шутливого тона и продолжала:
— Грустно будет, если мы потом обнаружим, что эту фантазию надо было не укреплять, а развенчивать. Может, спросить психиатра? Он хоть скажет, нормально это или нет.
— Я бы не стал раздувать из этого историю, — возразил я. — Лучше оставить все как есть. Пиф исчез сам по себе, и вреда от него не было.
— Я не хочу посылать Мэтью к доктору. Я думала сама пойти посоветоваться, нормально это или нет. Мне будет легче, когда я узнаю.
— Если хочешь, я займусь расспросами, — сказал я. — Но, по-моему, это несерьезно. Вроде книг, понимаешь? Мы читаем книгу, а дети ее выдумывают, живут ею. Меня другое волнует: возраст у него не тот. Наверное, скоро это кончится. А не кончится — спросим врача.
Признаюсь, я говорил не слишком искренне. Кое-какие вопросы Мэтью меня здорово озадачили — они были вроде бы «не его», а главное — теперь, когда мы признали Чокки, он и не пытался выдать их за свои. Он часто начинал так: «Чокки не знает…», «Чокки хочет знать…», «Чокки говорит, ей интересно…»
Я отвечал, хотя мне казалось, что Мэтью ведет себя очень уж по-детски. Еще больше меня беспокоило, что он упорно считает себя посредником, переводчиком.
Во всяком случае, я решил выяснить хотя бы одно.
— Вот что, — сказал я, — не могу понять, какого Чокки пола. «Он» это или «она»? А то мне очень трудно отвечать тебе.
Мэтью не спорил.
— Да, нелегко, — сказал он. — Я тоже так думал и спросил, но Чокки не знает.
— Вон оно что! — сказал я. — Странно. Обычно это знает всякий.
Мэтью не спорил и тут.
— Понимаешь, Чокки не такой, — серьезно поведал он. — Я объяснил все как есть, а он не понял. Это очень редко бывает — по-моему, он ведь очень умный. Он сказал, что у нас все нелепо, и спросил, почему мы так устроились. А я не знаю. И никто не знает, я спрашивал. И ты не знаешь, папа?
— М-м-м… Как тебе сказать… Не совсем… — признался я. — Так уж оно есть… Природа такая…
Мэтью кивнул:
— И я то же самое сказал — ну, примерно то же самое. Наверное, я плохо объяснил, потому что он говорит — если это на самом деле так глупо, все-таки должно быть какое-то объяснение. — Он помолчал немного, и, когда начал снова, в голосе его трогательно сочетались обида и сожаление: — У него выходит, что все самое обыкновенное глупо. Мне даже немножко надоело. Например, он животных ругает. Не пойму, за что — разве они виноваты, что у них не очень много ума?
Мы поговорили еще. Я не скрывал заинтересованности, но не хотел быть навязчивым. По истории с Пифом я помнил, что лучше не слишком давить на воображение. То, что я узнал на этот раз, уменьшило мое расположение к Чокки. Он (или она) не отличался(лась) покладистостью. Кроме того, очень уж серьезны были эти разговоры. Вспоминая нашу беседу, я понял: Мэтью даже и не помышлял, что Чокки менее реален, чем мы, и тоже начал склоняться к тому, что надо побывать у психиатра…
Одно мы, во всяком случае, выяснили: в каком роде употреблять связанные с Чокки слова. Мэтью объяснил так:
— Чокки говорит совсем как мальчик, но, понимаешь, не о том, о чем мальчики разговаривают. А иногда он бывает такой вредный, как старшие сестры… Ты понимаешь?
Я сказал, что понимаю, и, поговорив еще немного, мы решили, что лучше все-таки отнести Чокки к мужскому роду.
Когда я рассказывал Мэри об этом разговоре, она задумчиво смотрела на меня.
— Все же как-то яснее, когда это «он», а не «оно», — объяснял я. — Легче его представить, и общаться легче, чем с каким-то бестелесным, расплывчатым существом. Мэтью кажется, что Чокки не очень похож на его приятелей…
— Вы решили, что Чокки — «он», потому что так вам легче с ним общаться, — проговорила Мэри.
— Ну знаешь, такой чепухи… — начал я, но махнул рукой. По ее отсутствующему взгляду я понял, что зря потрачу время.
Она помолчала, подумала и медленно произнесла:
— Если это у него не пройдет, мы недели через две почувствуем, что и мораль, и медицина, и общество требуют от нас каких-то действий.
— Я бы держал его подальше от психиатров, — сказал я. — Когда ребенок знает, что он — «интересный случай», возникает куча новых бед.
Она помолчала — наверное, перебирала в уме знакомых детей. Потом кивнула. И мы решили посмотреть, что будет дальше.
Однако все вышло не так, как мы думали.

Глава 3

— Тише! — заорал я. — Тише вы, оба!
Мэтью удивленно воззрился на меня, Полли — тоже. Потом и Мэтью, и Полли повернулись к матери. Мэри изо всех сил сохраняла безучастный вид. Губы ее чуть-чуть поджались, и, не говоря ни слова, она покачала головой. Мэтью молча доел пудинг, встал и вышел; от обиды он держался очень прямо. Полли прожевала последний кусок и громко всхлипнула. Я не растрогался.
— Чего ты плачешь? — спросил я. — Сама начала.
— Иди-ка сюда, — сказала Мэри, вынула платок, вытерла ей мокрые щеки и поцеловала. — Ну вот. Понимаешь, папа не хотел тебя обидеть. Он тысячу раз говорил, чтобы ты не задирала Мэтью. Особенно за столом. Говорил ведь, а?
Полли засопела. Она смотрела вниз и крутила пуговицу.
— Нет, правда, — сказала Мэри, — не ссорься ты с ним. Он же с тобой не ссорится. Когда вы ругаетесь, нам очень худо, да и тебе не сладко. Ну, попробуй, всем лучше будет.
Полли оторвала взгляд от пуговицы.
— Я пробую, мама! — заревела она. — Ничего не выходит.
Мэри дала ей платок.
— А ты еще попробуй, хорошо?
Полли постояла тихо, кинулась к выходу и выбежала, хлопнув дверью.
Я встал и закрыл дверь.
— Мне очень жаль, — сказал я, возвращаясь. — Мне даже стыдно, но сама посуди… За две недели мы ни разу не пообедали без скандала. И всегда начинает Полли. Она его мучает и пилит, пока не доведет. Прямо не знаю, что это с ней — они всегда так ладили…
— Да, ладили, — кивнула Мэри. — До недавних пор.
— Новый этап? — предположил я. — У детей все какие-то этапы. Пока они через это перевалят, совсем измотаешься. Каждый этап плох на свой лад.
— Может, и так, — задумчиво сказала Мэри. — Только… У детей такого не бывает.
Удивившись ее интонации, я взглянул на нее. Она спросила:
— Разве ты не видишь, что мучает девочку?
Я тупо глядел на нее. Она объяснила:
— Самая обычная ревность. Хотя… для того, кто ревнует, ревность всегда необычна.
— Ревнует? — переспросил я.
— Да, ревнует.
— К кому же? К чему? Не понимаю!
— Чего ж тут не понять? К Чокки, ясное дело.
Я воззрился на нее:
— Какой бред! Чокки просто… ну, не знаю, кто он такой… то есть — она… оно… Его нет, просто нету.
— Что с того? Для Мэтью он есть — значит, есть и для Полли. Ты сам сказал, они всегда ладили. Полли восхищается Мэтью. Он все ей говорил, она ему помогала и очень этим гордилась. А теперь у него новый друг. Она не нужна. Как тут не взревнуешь?
Я растерялся.
— Вот теперь ты говоришь так, словно Чокки на самом деле есть.
Мэри взяла сигарету.
— Что значит — «есть»? Бесы и ведьмы есть для тех, кто в них верит. И Бог тоже. Для тех, кто живет верой, неважно, что есть, чего нет. Вот я и думаю — правы ли мы? Мы ему подыгрываем, он все больше верит, Чокки все больше есть… Теперь и для Полли он есть — она ведь к нему ревнует. Это уже не игра… Знаешь, мне это не нравится. Надо бы посоветоваться…
Я понял, что на сей раз она говорит серьезно.
— Ладно, — сказал я, — может быть… — Но тут раздался звонок.
Я открыл дверь и увидел человека, которого несомненно знал, но никак не мог припомнить. Я уж было подумал, что он связан с родительским комитетом, как тот представился сам.
— Здравствуйте, мистер Гор. Вы, наверное, меня не помните. Моя фамилия Тримбл, я преподаю математику вашему Мэтью.
Когда мы вошли в гостиную, Мэри его узнала.
— Здравствуйте, мистер Тримбл. Мэтью наверху, готовит уроки. Позвать его?
— Нет, миссис Гор. Я хотел видеть именно вас. Конечно, из-за него.
Я предложил гостю сесть и вынул бутылку виски. Он не возражал.
— Вы чем-то недовольны, да? — спросил я.
— Что вы, что вы! — поспешил заверить мистер Тримбл. — Совсем нет. Надеюсь, ничего, что я зашел? Я не по делу, скорей из любопытства. — Он снова помолчал, глядя то на меня, то на Мэри. — Это вы математик, да? — спросил он меня.
Я покачал головой:
— Не пошел дальше арифметики.
— Значит, вы, миссис Гор?
Теперь головой покачала она:
— Что вы, мистер Тримбл! Я и арифметики-то не знаю.
Тримбл удивился, даже как будто огорчился.
— Странно, — сказал он, — а я думал… Может, у вас есть такой родственник или друг?..
Головой покачали мы оба. Мистер Тримбл удивился еще больше.
— Странно… — повторил он. — Кто-нибудь ему да помогал… верней, подавал мысли… как бы тут выразиться… — Он заторопился. — Я всей душой за новые мысли! Но, понимаете, две системы сразу — это скорей собьет ребенка, запутает… Скажу откровенно, ваш Мэтью не из вундеркиндов. До недавних пор он учился как все — ну, чуть лучше. А теперь… Как будто его кто подталкивает, дает материал, но слишком сложный… — Он снова помолчал и прибавил смущенно: — Для математического гения это бы ничего… он бы даже удовольствие получал… а для вашего Мэтью трудновато. Он сбивается, отстает.
— Я тоже буду с вами откровенным, — отвечал я. — Ничего не понимаю. Он что, рвется вперед, перепрыгивает через ступеньки?
— Нет, нет! Тут просто столкнулись разные системы. Ну, словно думаешь на двух языках сразу. Сперва я не понимал, в чем дело, а потом нашел обрывки черновика. Вот, взгляните.
Он склонился над бумагой и писал не меньше получаса. Мы явно разочаровали его, но кое-что я понял и перестал удивляться путанице в голове у Мэтью.
Тримбл касался недоступных мне областей математики, и я простился с ним не без облегчения. Однако нас тронуло, что он ради Мэтью тратит собственное время, и мы обещали разобраться в этой истории.
— Прямо не пойму, кто бы это мог быть, — сказала Мэри, когда мы вернулись в гостиную. — Вроде бы он мало кого видит…
— Наверное, у них в школе есть вундеркинд, — предположил я. — Заинтересовал его вещами, которые ему еще не осилить. Правда, я никого такого не припомню. Ну да ладно — попробую докопаться, в чем тут дело.
Я отложил это до субботы. Когда Мэри убрала со стола и увела Полли, мы с Мэтью вышли на веранду. Я вынул карандаш и нацарапал на полях газеты:

Д Н Д Д Н Н Д Д

— Что это? — спросил я.
— Сто семьдесят девять, — сказал Мэтью.
— А почему бы просто не написать 179?
Мэтью объяснил мне двоичную систему — примерно как Тримбл.
— Что же это, легче, по-твоему? — спросил я.
— Не всегда, — сказал Мэтью, — делить трудно.
— Зачем же идти кружным путем? Разве по-обычному не проще?
— Понимаешь, так ведет счет Чокки. Он не умеет по-нашему. Он говорит, очень глупо возиться с десятью дурацкими цифрами потому, что у нас десять пальцев на руке. Тут и двух пальцев хватит.
Я смотрел на бумажку и думал, как быть. Значит, Чокки… Мог бы и сам догадаться.
— Что ж, когда Чокки считает, он так и говорит Д и Н?
— Ну, вроде того… Не совсем… Это я их зову Д и Н — вместо «да» и «нет», чтоб легче было.
Я раздумывал, как справиться с новым вторжением Чокки; надо полагать, вид у меня был растерянный — и Мэтью снова стал терпеливо объяснять.
— Понимаешь, папа, сто — это ДДННДНН. Начинай справа. 1 — нет, 2 — нет, 4 — да, 8 — нет, 16 — нет, 32 — да, 64 — да. Сложи все Д, получишь сотню. Так все числа можно написать.
Я кивнул:
— Ясно, Мэтью. А теперь вот что скажи — как ты это узнал?
— Я же говорил, папа! Так Чокки считает.
Мне снова захотелось усомниться в существовании Чокки, но я рассудительно сказал:
— Ну а он откуда взял? Вычитал где-нибудь?
— Не знаю, папа. Кто-нибудь его научил, — неуверенно отвечал Мэтью.
Я вспомнил кое-какие математические загадки, которые задал мне Тримбл, выложил Мэтью и не удивился, что для Чокки и это — дело привычное.
Вдруг Мэтью как-то встряхнулся и пристально взглянул на меня.
— Папа, ты ведь не думаешь, что я сумасшедший?
Я смутился; мне казалось, что я сумел это скрыть.
— Ну что ты! Кто тебе это сказал?
— Колин.
— Ты не говорил ему про Чокки?
— Нет! Я никому не говорил, только тебе и маме… И Полли, — печально прибавил он.
— Молодец, — похвалил я его. — Я бы тоже никому не сказал. А что же Колин?
— Я его спросил, может, он слышал — есть люди, у которых внутри кто-то разговаривает? — серьезно объяснил Мэтью. — А он говорит, не слышал, и вообще это первый признак у сумасшедших. Этих, которые слушают голоса, сажают в сумасшедший дом или жгут, как Жанну д’Арк. Ну, я и хотел узнать…
— А, вон оно что! — сказал я уверенным тоном, который не соответствовал моим чувствам. — Это совсем другое дело. — Я лихорадочно и тщетно искал мало-мальски убедительную разницу. — Он имел в виду голоса, которые пророчат или, скажем, подбивают людей на всякие глупости. Те голоса ни о чем не спрашивают и не учат бинарной системе. Наверное, он читал про такие голоса, а тебя не совсем понял. Ты не беспокойся, не стоит.
Кажется, я говорил убедительней, чем думал. Мэтью радостно кивнул.
— Я бы очень не хотел сойти с ума, — сказал он. — Понимаешь, я совсем не сумасшедший.
Мэри я рассказал только о первой части нашей беседы — я чувствовал, что вторая ничего не даст, а ее растревожит.
— Все сложней и сложней, — говорил я. — Считается, что дети часто делают открытия, но они им рады, они гордятся собой. Что-то тут не то… Зачем приписывать другому свои успехи? В этом есть что-то ненормальное. А все-таки его интересы стали шире. Он теперь больше замечает. И потом, у него появилась какая-то ответственность. Тут вот что важно: может ли повредить такой кружной подход? Этот твой Тримбл вроде бы не очень доволен?
— Ах да! — перебила меня Мэри. — Я получила записку от мисс Тоуч, их географички. Я не все поняла, но в общем кажется, она благодарит нас за то, что мы поощряем интерес к ее предмету, и тактично намекает, что слишком подталкивать его не надо.
— Опять Чокки? — спросил я.
— Не знаю. Боюсь, Мэтью задавал ей такие же странные вопросы, как мне, — где Земля и все в этом роде.
Я подумал.
— Может, изменим тактику? Перейдем в наступление?
— Нет, — сказала Мэри. — Чокки спрячется. То есть Мэтью перестанет нам доверять и замолчит, будет хуже.
Я потер лоб.
— Трудно это все… И поощрять глупо, и мешать… что же нам делать?

Глава 4

Во вторник мы все еще думали и гадали, как нам быть.
В тот день по пути домой я забрал новую машину — автомобиль с прицепом, о котором давно мечтал. Прицеп был большой, просторный, и багажник немалый. Мы все уселись в машину и проехались немножко для пробы. Машина меня хорошо слушалась, и я понял, что привяжусь к ней. Мои были просто в восторге и, подъезжая к дому, решили держать теперь голову выше. Потом я оставил машину у гаража (мы собирались с Мэри в гости) и прошел к себе, с тем чтобы написать до ужина письмо.
Примерно через четверть часа я услышал громкий голос Мэтью. Слов я не разобрал, но понял, что он с кем-то сердито спорит. Выглянув в окно, я увидел, что прохожие останавливаются и не без удовольствия смотрят через забор. Я пошел разобраться, что к чему. Мэтью, весь красный, стоял неподалеку от машины и что-то кричал. Я направился туда.
— Что случилось, Мэтью? — спросил я.
Он обернулся. Сердитые детские слезы текли по его красным щекам. Пытаясь что-то выговорить, он схватил мою руку обеими руками. Я посмотрел на машину, подозревая, что все дело в ней. Она была вроде бы в порядке. Тогда я увел Мэтью подальше от зрителей, сел в кресло на веранде и посадил мальчика к себе на колени. Еще никогда в жизни я не видел его в таком состоянии. Он трясся от гнева, задыхался, плакал. Я обнял его.
— Ну, ну, старина! Успокойся! — говорил я.
Мало-помалу он затих и стал дышать чуть ровнее. Наконец он глубоко вздохнул. Я дал ему платок.
— Прости меня, папа, — сказал он сквозь платок, громко сопя.
— Да ладно. Не торопись.
Мэтью опустил платок и сжал его в кулаке; дышал он еще тяжело. Потом поплакал снова, но уже иначе. Снова утерся, снова вздохнул и стал приходить в себя.
— Прости меня, папа, — повторил он. — Кажется, прошло.
— Молодец, — отвечал я, — кто же тебя обидел?
Он ответил не сразу.
— Машина…
Я удивился:
— Машина? Господи помилуй! Она как будто в порядке. Что она тебе сделала?
— Ну, не сама машина, — пояснил Мэтью. — Она очень хорошая, я думал — она прямо люкс и Чокки понравится. Я ее показал и стал объяснять, как и что.
— А ему не понравилась? — догадался я.
Что-то екнуло у Мэтью в горле, но он взял себя в руки и твердо продолжал:
— Он сказал, она дурацкая… и страшная… и нелепая. Он… над ней смеялся!
Воспоминание об этой чудовищной несправедливости снова вывело его из себя, но он победил свой гнев. Я всерьез обеспокоился. Мне совсем не понравилось, что мнимое существо вызвало такую истерику. Я пожалел, что мало знаю о симптомах шизофрении. Ясно было одно: развенчивать Чокки — не время, а сказать что-то надо.
— Что ж в ней смешного? — спросил я.
Мэтью засопел, помолчал и снова засопел.
— Да все! — мрачно заявил он. — Мотор дурацкий, и устарел, и неэкономно… и вообще глупо. Что за машина, если ей нужны тормоза! Должна сама останавливаться. И почему нужны рессоры — потому что едешь по земле на колесах, а на них еще какие-то сосиски? Я говорю, машины все такие, а наша — новая и очень хорошая. А он говорит, чепуха, наша машина дурацкая и опасная, и только дурак может выдумать такую громыхалку, и дурак на ней поедет. А потом я не все помню, я очень рассердился. И плевать мне на этого Чокки! Наша машина — первый класс.
Тяжелый случай… Сердился он искренне; было ясно, что мальчик перенес настоящую яростную схватку. Я больше не сомневался, что надо посоветоваться с психиатром, а то сделаешь неверный шаг. Однако я не сдался.
— Какой же должна быть машина, по его мнению? — спросил я.
— Вот и я так спросил! — сказал Мэтью. — А он говорит — там, у них, машины без колес. Они едут немножко над землей и совсем бесшумно. Он сказал, для наших машин нужны дороги, и скоро все они друг друга передавят. А хорошие машины просто не могут врезаться друг в друга.
— Да, это было бы неплохо, если удастся сделать, — согласился я. — Только где — «у них»?
Мэтью нахмурился:
— Мы никак не разберемся. Понимаешь, когда неизвестно, где все остальное, не поймешь, где ты сам.
— Ты хочешь сказать, у вас нет точки отсчета? — предположил я.
— Да, наверное, так, — неуверенно отвечал Мэтью. — Я думаю, он живет очень далеко. Там все другое.
Я хмыкнул и пошел другим путем.
— А сколько ему лет?
— Да хватает, — сказал Мэтью. — У них там другое время. Мы подсчитали, что по-нашему ему лет двадцать. Только он говорит, что проживет века два, так что двадцать — это еще немного. Он считает, что очень глупо жить лет до семидесяти.
— Он многое считает глупым, — заметил я.
Мэтью пылко закивал.
— Ой, много! — согласился он. — Чуть не все.
— Прискорбно… — сказал я.
— Иногда надоедает, — признал он.
Тут Мэри позвала нас ужинать.

Я совершенно не знал, что делать. По-видимому, у Мэтью хватило осторожности и он не рассказал приятелям про Чокки. Наверное, он решил поделиться с Полли новым другом — и зря. Но говорить ему с кем-то надо, а после истории с машиной надо было и выплакаться, для чего я очень подходил.
Когда я рассказал Мэри про машину, она предложила спросить нашего домашнего врача, к кому же лучше обратиться. Я был против. Эйкот — приличный лекарь, но мне казалось, что для этого дела у него кишка тонка. И потом, Мэтью его не любил и ему бы не доверился. Скорей он обиделся бы, что мы его выдали, и замкнулся бы в себе.
Мэри подумала и согласилась со мной.
— А все-таки, — сказала она, — дело зашло так далеко, что пускать на самотек уже нельзя. Надо что-то делать. К случайному психиатру не будешь обращаться. Нужен хороший, подходящий, чтоб кто-нибудь его знал…
— Кажется, есть, — сказал я. — Алан недавно вспоминал одного нашего парня из Кембриджа, некоего Лендиса. Рой Лендис. Алан с ним дружил, и сейчас они видятся. Этот Лендис как раз занялся психиатрией. Он бы нам подсказал, с кем посоветоваться. А может, это по его специальности. Попробуем, а?
— Хорошо, — согласилась Мэри. — Замани его сюда. Все лучше, чем сидеть сложа руки.

Время и профессиональный навык творят чудеса. В элегантном человеке с бородкой, который пришел в клуб, чтобы с нами пообедать, я с трудом узнал неряху-студента и подумал, что его внешний вид внушает доверие и немножко пугает. Мне стало чуть-чуть не по себе.
Тем не менее я прыгнул в воду. Я подчеркнул, что нам срочно нужен совет, и рассказал про Мэтью. Слушая меня, Лендис становился все проще и внимательней. История с машиной очень заинтересовала его. Он задал несколько вопросов; я ответил, как мог, и во мне родилась надежда. Потом он согласился приехать к нам через неделю и объяснил, как подготовить почву. И я со спокойной совестью доложил Мэри, что дело наконец сдвинулось с места.
Назавтра я сказал Мэтью:
— Знаешь, вчера я обедал с моим старым другом. Наверное, он тебе понравится.
— У-гу, — промычал Мэтью, не слишком интересовавшийся моими старыми друзьями.
— Мы говорили о машинах, — продолжал я, — и он думает примерно как твой Чокки. Он говорит, что теперешние машины — очень топорные.
— Угу! — повторил Мэтью и прямо взглянул на меня. — А ты ему сказал?
— Ну кое-что. Понимаешь, не мог же я соврать, что это твои мысли. Он и не удивился — не то что я. Вероятно, он такое слышал.
Мэтью чуть-чуть оживился, но был еще настороже.
— С ним тоже говорят? — спросил он.
— Нет, — ответил я, — не с ним. Наверное, с его знакомым. В общем он не очень удивился. Боюсь, мы не слишком глубоко обсудили вопрос, но я думал, тебе будет интересно.
Начало вышло хорошее. Мэтью возвращался к этой теме раза два. Ему понравилось, что кто-то не удивился его Чокки.
В субботу мы на новой машине отправились к морю. Выкупались, поели, а потом взрослые легли позагорать, а дети гуляли.
В половине шестого мы собрались домой. Полли быстро нашли и оторвали от новых подружек, а Мэтью нигде не было. Не было его и в шесть. Я решил проехать по берегу, а женщины остались на случай, если он вернется.
Нашел я его в порту, где он вел серьезную беседу с полисменом. Я подъехал ближе, и он увидел меня.
— Ой, папа! — крикнул Мэтью, поднял глаза на собеседника и пошел ко мне. Полисмен последовал за ним и поднес руку к шлему.
— Добрый день, сэр, — сказал он. — Я тут толкую вашему пареньку, что это не дело. — Он покачал головой. — Разве можно в лодки лазать? Все равно что в чужой дом.
— Конечно, нельзя, констебль, — согласился я. — Ты лазал в лодки, Мэтью?
— Я просто смотрел. Я думал, можно. Я ничего не делал.
— Но в лодку ты лез?
— Да, папа.
Тут я покачал головой:
— Нехорошо! Констебль совершенно прав. Ты попросил прощения? — Я взглянул на полисмена и увидел, что тот чуть заметно подмигнул мне. Мэтью тоже взглянул на него снизу вверх.
— Простите, сэр, — сказал он. — Я не думал, что лодка — как дом. Теперь буду знать. — И протянул руку.
Полисмен серьезно пожал ее.
— Ну, поехали, и так опаздываем, — сказал я. — Спасибо, констебль.
Полисмен улыбнулся и снова козырнул мне.
— Что ты такое натворил? — спросил я.
— Я же сказал! Смотрел, и всё.
— Ну, тебе повезло. Хороший полисмен попался.
— Да, — сказал Мэтью.
Мы помолчали.
— Папа, — начал он снова, — прости, что я опоздал. Понимаешь, Чокки никогда не видел лодки, то есть вблизи не видел. Я ему показывал. А там один заметил, рассердился и потащил меня к полисмену.
— Ясно. Значит, Чокки виноват?
— Не совсем, — признался честный Мэтью, — я думал, ему понравится.
— Гм, — усмехнулся я, — по-моему, это вполне в его духе: заявить, что лодки — дурацкие.
— Он так и сказал. Он говорит, надо очень много сил, чтоб разрезать всю эту воду. Разве не умней скользить над водой и разрезать воздух?
— Ну, здесь он опоздал. Передай, что это у нас есть, — отвечал я, и тут мы подъехали к тому месту, где нас ждали женщины.
Неделя шла к концу, и я все больше радовался, что скоро приедет Лендис. Начнем с того, что Мэтью принес дневник, и, хотя все, казалось, было в порядке, кое-что поставило меня в тупик.
Мистер Тримбл, признавая успехи Мэтью, считал, что они возросли бы, если бы он ограничился традиционной школьной программой.
Мисс Тоуч с удовольствием отмечала внезапный интерес к ее предмету, но советовала отложить астрономию и ограничиться пока географией.
Мистер Кефер, учитель физики, был не совсем доволен. «Рекомендую, — писал он, — задавать меньше вопросов и прочнее усваивать материал».
— Что у тебя там с мистером Кефером? — спросил я.
— Он сердится, — ответил Мэтью. — Как-то я спросил про световое давление, в другой раз я сказал, что понимаю, что такое тяготение, только не понимаю, почему оно такое. Кажется, он и сам не знает, да и про многое другое тоже. Он хотел узнать, кто меня научил так спрашивать. Не могу ж я ему сказать про Чокки! А он сердится. Но сейчас все в порядке. Я вижу, что спрашивать не стоит, и сижу тихо.
— Мисс Блейд тоже как будто недовольна.
— А это я спросил, как размножаться, если у тебя один пол. Она говорит — «конечно, у каждого один пол», а я говорю — «нет, если у всех один пол, все одинаковые». Она стала объяснять, что так бывает у растений, а я сказал — «нет, не только у них», а она сказала — «чепуха!». Ну, я и ответил, что это не чепуха, потому что я сам такого знаю. А она спросила особенным голосом, что я имею в виду. Тут я увидел, что не надо было лезть — не говорить же ей про Чокки! Я и заткнулся, а она не отстает. Теперь все время на меня вот так смотрит. А больше ничего не было.
Удивлялась не одна мисс Блейд. Я сам недавно спросил:
— А дом у него есть? Ну, мама, папа, семья — он тебе не говорил?
— Да не очень, — сказал Мэтью. — Я никак не разберусь. Понимаешь, он говорит много слов, которые ничего не значат.
Я признался, что не совсем понял. Мэтью нахмурился.
— Вот если б я был глухой, — начал он наконец, — а ты бы мне говорил про музыку, я бы не понял, верно? Так и тут вроде этого. Он говорит про кого-то… папу или маму… но у него это все вместе, как-то одно выходит.
Я заметил только, что все это очень странно. Мэтью не спорил.
— И ему нас трудно понять, — поведал он. — Он говорит, очень неудобно, когда у тебя двое родителей. Легко любить одного, но как же можно любить двоих одинаково?
Изложение этих идей загадочного Чокки расположило меня к биологичке. Кроме того, я порадовался, что приедет Лендис, хотя и боялся приговора.
Вскоре позвонила Дженет и сообщила — как всегда, кратко, — что собирается к нам на уик-энд. Мэри, не вдаваясь в подробности, сказала, что мы будем заняты.
— Жаль, — ответила Дженет. — Ну, ничего. Мы погостим у вас в пятницу и субботу.
— А, черт! — сказала Мэри, вешая трубку. — Надо было позвать ее на то воскресенье. Ладно уж, теперь поздно.

Глава 5

В пятницу вечером приехала Дженет с мужем и двумя младшими детьми. Верные себе, они опоздали на полтора часа, а потом целые сутки вели привычные беседы. Мэри и Дженет говорили о детях Дженет, о детях третьей сестры, Пэшенс, и брата Теда, и брата Фрэнка, и многих общих друзей. Я и Кеннет придерживались более безопасной темы и говорили о машинах. Все шло прилично, пока к субботнему вечеру Дженет не заметила, что в беседах еще не коснулась наших детей.
— Конечно, это не мое дело, — начала она, — но, по-моему, свежим глазом иногда увидишь больше. Ты согласна?
Я посмотрел на Мэри. Она усердно разглядывала вязанье.
— Может быть, да… А может, и нет, — ответила она.
Но Дженет задала чисто риторический вопрос и не собиралась пускаться в обобщения.
— Мэтью как-то осунулся, — продолжала она, — он вроде бы бледноват.
— Да? — сказала Мэри.
— Ты не замечала? Вот это я и имела в виду! Наверное, устал… В этом возрасте им часто не по силам нагрузка…
— Правда? — спросила Мэри.
— А может, он просто хилый, — продолжала Дженет.
Мэри кончила ряд, положила работу на колени и разгладила ее рукой.
— Да нет, он крепкий, — сказала она. — Верно, Дэвид?
— Еще бы! — сказал я. — Ничем не болел, кроме насморка, а уж от этого не убережешь.
— Как я рада! — сказала Дженет. — А все-таки надо бы присмотреться. В конце концов, мы не так много знаем о его наследственности. Вы не обращали внимания? Он иногда как-то отсутствует… погружен в себя.
— Не обращали, — ответила Мэри.
— Потому я и сказала о свежем глазе. А я заметила. И еще, Тим говорит, что Мэтью разговаривает сам с собой.
— Дети часто думают вслух.
— Да, но Тим слышал кое-что странное. Понимаешь, у некоторых детей слишком развита фантазия.
Мэри оставила вязанье.
— Что же именно слышал Тим? — спросила она.
— Он точно не помнит, но что-то странное.
Я почувствовал, что время вмешаться.
— Понятно, — сказал я. — Мэтью чересчур чувствителен. Твой Тим настолько не умеет погружаться в себя…
Дженет услышала только то, что хотела.
— Вот именно! — вскричала она. — Сразу видно, что они совсем разные.
— Твой Тим на удивление нормален, — согласился я. — Трудно представить, чтобы он сказал что-нибудь странное. Правда, иногда мне жаль, что идеальную нормальность обретаешь только за счет индивидуальности. Что ж, ничего не поделаешь. Нормальность — это посредственность.
— Я бы не сказала, что Тим посредственный, — возмутилась Дженет и принялась объяснять, чем он хорош. Во всяком случае, о Мэтью она забыла.
— Хорошо, что ты перевел разговор, — сказала Мэри, когда мы ушли к себе. — А вообще ты зря так про Тима. Он совсем не дурак.
— Конечно, не дурак, а вот твоя сестра — особа настырная и, боюсь, не слишком умная. Как все родители, она хочет, чтоб ее ребенок был и нормален, и гениален. Она намекнула, что Мэтью не совсем нормален, и пошла в атаку. Мне пришлось обороняться, и я намекнул, что Тим не гениален. Тут обороняться пришлось ей. Дело простое.
Конечно, Дженет со всей оравой уехала позже, чем думала, но все же мы выставили их минут за двадцать до прибытия Лендиса. Прибыл он, как и положено преуспевающему врачу, в большом сверкающем «ягуаре».
Я познакомил его со своими. Мэри была немного сдержанна, а Мэтью, к счастью, очень приветлив. После завтрака мы посидели на веранде, а потом Мэри увела Полли, я сослался на какое-то дело, и Мэтью с Лендисом остались одни.
Когда пришло время пить чай, я увидел, что Мэтью еще говорит. Лендис взглядом попросил меня уйти.
Мы с женщинами решили пить чай без них и были правы — беседа кончилась часам к шести. Мэтью и Лендис вышли к нам. Они вроде бы очень подружились. Мэтью был много веселей, чем обычно, Лендис о чем-то думал.
Дети поели первыми и легли. Теперь можно было поговорить. Мы сели к столу; беседу начала Мэри.
— Надеюсь, Мэтью вас не слишком замучил, — сказала она.
Лендис покачал головой.
— Замучил! — повторил он. — Куда там… — Он обернулся ко мне. — Вы мне и половины не рассказали, — прибавил он не без упрека.
— А я и не знаю половины, — отвечал я. — Не хотел на него давить. Я еще не забыл, как трудно, когда родители на тебя давят. Потому и вас позвал. Конечно, вы — врач, но я надеялся, что с чужим ему легче. Кажется, так и есть.
— Да, — кивнул Лендис. — Я и не думал, что ему так нужен советчик. Ну, сейчас он облегчил душу, и ему, наверное, станет легче.
Он помолчал, потом обратился к Мэри:
— Скажите, миссис Гор, а раньше, до этого Чокки, он много фантазировал?
Мэри подумала.
— Да нет, — сказала она. — В раннем детстве он был очень впечатлительным. Его приходилось уводить раньше, чем включишь радио. Но это ведь другое, правда? А фантазером… нет, не был.
Лендис кивнул:
— Признаюсь, после разговора с вашим мужем я было решил, что Мэтью начитался фантастики. Я пошел по ложному пути.
— Вообще-то он много читал, — вставил я. — Как они все. Но он больше любит старые приключенческие книги.
— Да, я это быстро выяснил. И передумал… а потом передумал снова.
Он долго молчал, и Мэри не выдержала:
— Что же вы думаете теперь?
Лендис ответил не сразу. Отвечая, он почему-то глядел в стену странным, отсутствующим взглядом.
— В конце концов, вы не мои пациенты. Пациентам я бы сказал, что случай сложный и сразу не разберешься. Я бы уклонился от ответа. Но у вас я неофициально, и вот я признаюсь: это мне не по силам.
Он замолчал. Мэри посмотрела мне в глаза. Мы ничего не сказали.
— Просто не понимаю, — продолжал Лендис. — Вижу, на что это похоже, но получается какая-то чушь…
Он снова замолчал.
— На что же это похоже? — немного резко спросил я.
Он подумал, потом вздохнул:
— Больше всего это похоже на то, что наши темные предки называли одержимостью. Они бы сказали, что некий дух, быть может злой, вселился в Мэтью.
Мы помолчали. Я заговорил первым:
— Вы сами сказали, что это чушь…
— Не знаю… Нам нельзя превращаться в таких же догматиков, как наши предки. Легко все упростить — сам Мэтью именно упрощает, когда рассказывает нам, что Чокки с ним говорит, а он его слушает. Предки сказали бы, что он «слышит голоса», но это все — слова, способ выражения. У Мэтью нет иного слова, кроме «говорить». На самом деле он не слушает Чокки, он ничего не слышит. И, отвечая, не нуждается в словах — иногда, правда, он их произносит, по привычке. И «слушать» здесь — в переносном смысле. Но беседы эти — не выдумка. Они реальны.
Мэри хмурилась.
— Объясните пояснее, — попросила она.
— Несомненно одно: тут вмешалось еще чье-то сознание, — сказал Лендис. — Вспомните, что он спрашивал и что рассказывал вам обоим. Все мы согласны, что ему такого не придумать, и потому я здесь. Но не удивляло ли вас, что все это выражено очень просто, по-детски?
— Ему еще нет двенадцати, — заметила Мэри.
— Вот именно. И для его лет у него на редкость богатый словарь. Но для этих тем у него слов не хватает. Мэтью знает, что хочет спросить или сказать, но подобрать подходящие слова ему трудно.
Так вот, если б он повторял то, что слышал, он бы не столкнулся с этой трудностью, он бы просто повторил те же самые слова, даже если бы их не понял. Если б он прочел все это в книге, он бы запомнил. В общем, он бы не мучился муками слова. Значит, он не слышал и не читал. Однако он понимает то, о чем спрашивает. Как же эти мысли попали в его голову? Вот что неясно…
— Так ли уж неясно? — спросила Мэри. — Слова — это воплощение мыслей. Мысли есть у всех. Они могут прийти в голову раньше слов.
Этот ее тон был мне знаком. Что-то рассердило ее — быть может, словечко «одержимость».
— Возьмем бинарную систему, — продолжал Лендис. — Если б ему объяснили ее или если б он о ней прочитал, он бы знал о нуле и единице, или о плюсе и минусе, или хотя бы об иксе и игреке. Он же знает только отрицание и утверждение и сам назвал их Д и Н.
— Ну хорошо, — вмешалась Мэри. — Слов он не слышит, но что же тогда происходит? Откуда он взял, что с ним говорит этот Чокки?
— Чокки на самом деле есть. Конечно, я сперва подумал, что Мэтью подсознательно создал его, и быстро убедился, что не прав. А вот где он и кто он, я не знаю, как и Мэтью.
Мэри ждала не этого.
— Я понимаю, что Чокки существует для Мэтью, — сказала она. — Он реален для Мэтью, потому мы и подыгрываем, но…
Лендис прервал ее:
— Нет, он куда реальней! Кто бы он ни был, он — не плод воображения.
— Сознательного воображения, — уточнил я. — Быть может, он плод комплекса?
Лендис покачал головой:
— Не думаю. Возьмем этот случай с машиной. Ни один мальчик его лет не назовет последнюю модель нелепой. Она для него — чудо. Мэтью гордился ей, хотел ею похвастаться. А вышло то самое, что вышло бы, если бы другой мальчик или другой взрослый над ней посмеялся. Только ни мальчик, ни взрослый не смогли бы объяснить, какой же ей следует быть на самом деле.
А сегодня Мэтью рассказал мне еще одно. По его словам, он объяснял Чокки, что такое многоступенчатые ракеты. И Чокки снова посмеялся. Он считает их дурацкими и устарелыми, в общем — примитивными. Он сказал, что тяготение — это сила, то есть вид энергии, а очень глупо и накладно перешибать одну энергию другой. Надо сперва изучить природу препятствующей силы. Когда ее изучишь как следует, то поймешь, как ее преодолеть и даже заставить ее работать на нас, а не против нас. Чтобы запустить космический корабль, надо не выстреливать им в небо, преодолевая тяготение, а научиться защите от тяготения, создать преграду. Тогда, уравновешивая силу притяжения и центробежную силу, можно добиться плавного старта и ровного ускорения. При разумной степени ускорения лишь в два или три g вскоре совершенно спокойно достигается скорость, которой нашим ракетам не развить. Управляя антигравитационными экранами, вы установите направление, а скорость сможете уменьшать или увеличивать.
Наши ракеты, сказал Чокки, просты (он имел в виду — примитивны), как автомобиль на часовом механизме или на бензиновой горелке. Исчерпаете горючее, и вам конец… Тут мы застряли. Мэтью не понял. Какая-то сила — и всё. Вроде бы она похожа на электричество, но он знает, что она совсем другая. Во всяком случае, берут ее из космической радиации, и она может двигать машины и защищать от тяготения, и она никогда не кончится. Предел скорости для нее скорость света. Нашему космоплаванию мешают два обстоятельства. Во-первых, на ускорение и замедление уходит много времени; мы боремся с этим, увеличивая g, но эффект невелик, — а какой ценой дается! Во-вторых, — и это важнее — скорость света мала, и так не достигнешь звезд. Как-то надо все это преодолеть, а пока что… Тут Мэтью снова ничего не понял. Он сказал мне: «Чокки еще говорил, но это ничего не значило. Это не влезает в слова».
Лендис помолчал.
— Такие мысли — тоже не из книг. Он мог читать об этом, но не читал. Тогда бы он хоть что-то понял и не искал бы слов.
— А я не поняла ничего, — сказала Мэри. — При чем тут вообще космические полеты?
— Просто пример. Ему каким-то образом дали понять, что наши ракеты плохи, как и наши машины.
— И вам кажется, что все это верно, то есть мало-мальски связно?
— То, что он говорит, не выходит за пределы логики. Уж лучше бы выходило!
— Почему?
— Можно было бы решить, что он сам пытается что-то склеить из прочитанного. А тут он честно признается, что многого не понимает, и очень старается верно передать все, что понял. И еще одно: по мнению этого Чокки, нашу цивилизацию тормозит упование на колесо. Мы когда-то набрели на вращательное движение и всюду его суем. Только совсем недавно мы начали немного от него освобождаться. Откуда мальчику взять такую мысль?
— Ну что ж, — сказал я, — предположим, мы решили, что дело тут не в подсознании. Как же нам быть?
Лендис снова покачал головой:
— Честно говоря, сейчас я не знаю. Без всякой науки, просто так, я могу только повторить в самом буквальном смысле слова: «Не знаю, что с ним». Я не знаю, что или кто с ним беседует. Хотел бы я знать!
Мэри быстро и решительно встала. Мы сложили тарелки на столик, и она покатила его к дверям. Через несколько минут она принесла кофе, разлила его и сказала Лендису:
— Значит, вы не можете ему помочь, да? Больше вам сказать нечего?
Лендис нахмурился.
— Помочь… — повторил он. — Не знаю. Я вообще не уверен, что ему нужна помощь. Сейчас ему надо с кем-нибудь говорить о Чокки. Он не особенно привязан к Чокки, часто на него сердится, но узнает от него много интересного. В сущности, его беспокоит не столько сам Чокки — есть он или нет; его беспокоит, как бы сохранить тайну, и тут он прав. Пока что он доверил ее только вам. Мог доверить и сестре, но она, кажется, его подвела.
Мэри помешивала кофе, растерянно глядя на крошечную воронку в чашке, потом сказала:
— Теперь вы говорите так, будто Чокки существует. Не надо путать. Чокки — выдумка Мэтью, друг для игры, вроде Пифа. Я понимаю, это бывает, и беспокоиться нечего — до какой-то грани, а когда он переступит эту грань, беспокоиться нужно, это уже ненормально. Какое-то время нам казалось, что Мэтью переступил эту грань и с ним творится что-то неладное. Потому Дэвид и обратился к вам.
Лендис пристально взглянул на нее и ответил:
— Боюсь, я неточно выразился. Чокки совсем не похож на Пифа. Я хотел бы думать, как вы, — да меня и учили этому. Я рад бы счесть это выдумкой. Ребячья выдумка, вроде Пифа, вышла из-под власти Мэтью — и все. Но я не могу спорить с очевидностью. Я не фанатик и не стану искажать факты в угоду университетским догмам. Чокки объективно существует — сам не пойму, что это значит. Он не внутри, а снаружи. Однако и я не так прост, чтоб вновь поднять на щит старую идею одержимости.
Он помолчал, покачал головой и продолжил:
— Нет. Разгадка не в этом. «Одержимость» означала «владычество», «власть»… А здесь скорей сотрудничество.
— Господи, о чем это вы? — спросила Мэри.
Голос ее был резок, и я понял, что она потеряла последнее доверие к Лендису. Сам он, кажется, этого не заметил и отвечал ей спокойно:
— Помните, когда Мэтью болел, он просил Чокки замолчать и прогнал его с вашей помощью. Кажется, Чокки исчез и после истории с машиной. Мэтью прогнал Чокки. Чокки не властвует над ним. Я его об этом спрашивал. Он сказал, что вначале Чокки говорил с ним, когда хотел — и в классе, и за обедом, и за письменным столом, и даже ночью, во сне. Мэтью не нравилось, что ему мешают, когда он работает в одиночку или на людях, — на него тогда странно поглядывают, потому что он не может слушать сразу и Чокки, и других. А еще больше он не любит, чтоб его будили ночью. И вот он мне рассказал, что просто отказывался отвечать, если Чокки являлся не вовремя. Приспособиться было нелегко, у Чокки время другое. Мэтью пришлось завести у вас на кухне хронометр и продемонстрировать ему, что же такое час. Тогда они составили расписание, и Чокки стал приходить в удобное время — удобное для Мэтью, а не для него. И заметьте, как все это разумно. Никаких фантазий. Просто мальчик велит приятелю приходить в такое-то время, и приятель соглашается.
На Мэри все это не произвело никакого впечатления. Я даже не знаю, слушала она или нет.
— Не понимаю, — нетерпеливо сказала она. — Когда это началось, мы с Дэвидом думали, что вмешиваться глупо. Мы решили, что это ненадолго, — и ошиблись. Мне стало не по себе. Не надо быть психологом, чтобы знать, к чему приводит смешение выдумки и яви. Я думала, вы осторожно поможете Мэтью освободиться от этой блажи. А вы, кажется, укрепляли ее весь день и сами в нее поверили. Я не могу согласиться, что это полезно ему или кому бы то ни было.
Лендис взглянул на нее так, словно с языка у него была готова сорваться резкость, но сдержался.
— Прежде всего, — сказал он, — надо все понять. А для этого необходимо завоевать доверие.
— Тут спорить не о чем, — сказала Мэри. — Я прекрасно понимаю, что с Мэтью вы должны были верить в Чокки — мы и сами так делали. А вот почему вы верите без Мэтью, я не пойму.
Лендис терпеливо ответил:
— Прошу вас, миссис Гор, вспомните, что он спрашивал. Вопросы ведь странные, верно? Умные, странные и совсем не в его духе.
— Конечно, — сердито сказала она. — Но мальчики много читают. Начитаются — и спрашивают. Мы беспокоимся потому, что вся его естественная пытливость преобразуется в фантазии, связанные с Чокки. Это какое-то наваждение, неужели вы не видите? Я хочу знать одно: как это лучше всего пресечь?
Лендис снова пустился в объяснения, но Мэри уперлась и не принимала ни одного из его доводов. Я очень жалел, что он употребил это несчастное слово — «одержимость». Такой ошибки я не ждал от психиатра, а поправить ее теперь было уже нельзя. Мне оставалось сидеть и смотреть, как укрепляется их враждебное отношение друг к другу. Всем стало легче, когда Лендис уехал.

Глава 6

Положение казалось мне сложным. Я понимал ход мыслей Лендиса, хотя и представить себе не мог, куда он его заведет; понимал я и Мэри. Что ни говори, а Лендис допустил грубую профессиональную ошибку. На мой взгляд, ему бы лучше не касаться старых верований. Мы все честно считаем, что переросли суеверные страхи, но они притаились в нас, и порою их очень легко разбудить неосторожным словом. Теперь Мэри тревожилась еще больше — вот к чему привел визит психиатра. К тому же ее рассердил его аналитический, неторопливый подход к делу. К Лендису она обратилась за советом, а вместо совета выслушала рассуждение об интересном случае, особенно неутешительное потому, что врач сам признал себя побежденным. В конце концов она пришла к заключению, что Лендис чуть ли не шарлатан, а это очень плохо для начала.
Когда на следующий вечер я пришел с работы домой, у нее был какой-то отсутствующий вид. Когда мы убрали со стола и отправили детей наверх, я уже понял: Мэри что-то собирается сказать мне и не знает, как я это приму. Она села немножко прямей обычного и не без вызова обратилась скорее к камину, чем ко мне:
— Я ходила к Эйкоту.
— Да? — сказал я. — А в чем дело?
— Насчет Мэтью, — прибавила она.
Я посмотрел на нее:
— А Мэтью не взяла?
— Нет. — Мэри покачала головой. — Хотела взять, а потом раздумала.
— И то хорошо, — сказал я. — Мэтью решил бы, что мы его предали. Лучше ему не знать.
— Да, — довольно уверенно согласилась она.
— Я уже говорил, — продолжал я, — для чирьев или там кори Эйкот годится, но это не по его части.
— Верно, — сказала Мэри. — Не думай, я ничего и не ждала. Я постаралась рассказать как можно лучше. Он терпеливо слушал и, кажется, немного обиделся, что я не привела Мэтью. Я все пыталась втолковать ему, дураку, что мне нужно не его мнение, а рекомендация — к кому обратиться.
— Надо полагать, он все-таки высказал свое мнение?
— Вот именно. Побольше ходить, холодные обтирания по утрам, простая пища, салаты всякие, открывать на ночь окно…
— И никаких психиатров?
— Да. Созревание сложней, чем мы думаем, но природа — великий целитель, и здоровый режим устранит временные расстройства.
— М-да, — сказал я.
Мы помолчали. Потом Мэри воскликнула:
— Дэвид, надо ему помочь!
— Мэри, милая, — ответил я, — тебе не понравился Лендис, но он хороший психиатр, признанный. Он бы не сказал так, напрасно, что Мэтью вряд ли нужна помощь. Мы с тобой тревожимся, потому что ничего не понимаем. Это нечто необычное, но у нас нет оснований считать, что это опасно. Будь у нас причины для тревоги, Лендис так бы и сказал.
— Ему-то тревожиться нечего! Мэтью ему чужой. Трудный случай; сейчас интересно, а вылечится — и не нужен.
— Милая, не приписывай ему таких помыслов. И потом, Мэтью не больной. Он совершенно нормален, но в нем есть еще что-то. Это совсем другое дело.
Мэри выразительно взглянула на меня — так она глядит, когда хочет придраться.
— А мне что с того? Я хочу, чтоб он был просто нормальный, без всяких «что-то». Я хочу, чтоб ему было хорошо.
Я решил не спорить. У Мэтью бывали срывы — у какого ребенка их нет? — но мне совсем не казалось, что ему плохо. Однако скажи я это Мэри, мы бы втянулись в спор о том, что такое счастье, а мне его не вытянуть.
Так мы и не решили, что делать. Я не хотел терять контакта с Лендисом: Мэтью явно доверял ему, он явно интересовался Мэтью. Но пойти против Мэри можно было только в крайнем случае. А срочности пока не было, до кризиса дело не дошло…
И вот мы снова утешились воспоминаниями о том, что кончилась же история с Пифом. Однако я намекнул Мэтью, что мама не очень любит Чокки и лучше пока о нем помалкивать.

Недели две мы слышали о нем совсем немного. Я понадеялся было, что он нас покидает — не то чтоб его уволили, а скорей он сам понемногу расплывается и блекнет. Увы, надежды мои скоро рухнули.
Как-то вечером, когда я собрался включить телевизор, Мэри меня остановила. «Постой минутку», — сказала она, пошла к своему бюро, принесла несколько листов бумаги (самый большой — дюймов шестнадцать на двенадцать), молча вручила их мне и села на место.
Я посмотрел на листы. Те, что поменьше, оказались карандашными рисунками; те, что побольше, — акварелями. Все они были странные. Сначала шли два пейзажа. Места я смутно узнал, хотя не мог понять, откуда же смотрел художник. Поразили меня фигуры: и коровы, и овцы были какие-то узкие, прямоугольные, люди — не то живые, не то деревянные, тощие, угловатые, словно куклы из палочек. Но движение он схватил хорошо.
Рисунок был уверенный, точный, краски — немного мрачные; по-видимому, художник слишком увлекся тончайшими оттенками зеленого. Я ничего не понимаю в живописи, но мне показалось, что уверенная линия и скупость изобразительных средств говорят о немалом мастерстве.
Были и два натюрморта — ваза с цветами, в которых нетрудно было узнать розы, хотя ботаник увидел бы их иначе; и миска с красными ягодами — несомненно, клубникой, только уж очень пупырчатой.
Еще там был вид из окна — кусок школьной площадки, по которой бегают очень живые, хотя и слишком голенастые фигурки.
И наконец, два портрета. На первом был изображен мужчина с длинным, резко очерченным лицом. Не скажу, чтоб я его узнал, но что-то в линии волос подсказало мне, что это я, — хотя глаза у меня, по-моему, ничуть не похожи на фонари. Другой портрет был женский, и этого лица я никогда не видел. Я рассмотрел рисунки, положил их себе на колени и взглянул на Мэри. Она кивнула.
— Ты в этом лучше разбираешься, — сказал я. — Это и вправду хорошо?
— Да. Они странные, но какие-то живые, простые, точные… Я их случайно нашла. Упали за комод.
Я посмотрел на верхний рисунок — на тощих коров, на овец и на бестелесного мужчину с вилами в руках.
— Может, кто-нибудь из его класса? — предположил я. — Или учительница…
Мэри покачала головой:
— Нет, ее рисунки я видела. Они выписаны очень уж тщательно. Вот последний — ее, а ты на него посмотри!
— Можно положить их обратно и ничего ему не говорить, — сказал я.
— Можно… только мне от них не по себе. Лучше б он сам нам объяснил…
Я посмотрел на второй рисунок и вдруг узнал это место, излучину реки.
— Мэри, милая, — сказал я. — Боюсь, ты сама была бы не рада.
— С чего мне радоваться? Я не радовалась даже тогда, когда твой Лендис еще не болтал про одержимых. Но я хочу знать, а не гадать. В конце концов, ему могли их подарить…
Я понял по ее лицу, что она и впрямь так думает, и не стал откладывать, хотя и понимал, что таким образом мы вступим в новую фазу. Я взял Мэри за руку.
— Ладно, — сказал я. — Вряд ли он уже спит.
И, выглянув в холл, позвал Мэтью, а тем временем разложил рисунки на полу.
Мэтью явился прямо из ванной — розовый, лохматый, в пижаме. Увидев рисунки, он замер и тревожно посмотрел на Мэри.
— Понимаешь, Мэтью, — сказал я как можно беспечней. — Мама тут убирала и нашла их. Они упали за комод.
— А! — сказал он. — Вот они где.
— Они очень интересные. Нам они понравились. Это твои?
Мэтью подумал.
— Да, — не без вызова ответил он.
— Я спрашиваю, — уточнил я, — это ты нарисовал?
На сей раз его «да» звучало немного иначе — словно он защищался.
— Гм… Раньше ты рисовал по-другому. Наверное, за них тебе поставили хорошие отметки.
Мэтью попытался схитрить.
— Это не в школе, — сказал он. — Это я так.
— Ты стал по-другому видеть, — заметил я.
Мэтью согласился.
— Наверное, — с надеждой предположил он, — я просто расту.
Он умоляюще смотрел на меня. В конце концов, я сам посоветовал ему молчать.
— Ладно, Мэтью. Нам только хочется узнать, кто же это все нарисовал.
Мэтью бросил страдальческий взгляд на Мэри, посмотрел на ковер и стал водить ногой по узору.
— Я, — сказал он, и тут его решимость ослабла. — То есть, — уточнил он, — ну… я рисовал…
У него был такой несчастный и растерянный вид, что я не решался давить на него. Мэри пришла к нему на помощь.
— Бог с ними! — сказала она и обняла его. — Нам они очень понравились, вот мы и спросили.
Она наклонилась и подняла один рисунок.
— Например, этот пейзаж. Он очень умный, хороший, но какой-то странный. Ты правда так видишь?
Мэтью не сразу смог ответить, потом выпалил:
— Честное слово, мама, это я сам! Они такие смешные, потому что Чокки так видит.
Он испуганно покосился на нее, но увидел только внимание, облегченно вздохнул и стал объяснять.
— Это было после урока. У меня с рисованием не особенно, — печально признался он. — Вот мисс Сомс и сказала, что мое дело плохо. И Чокки тоже не понравилось. Я ему говорю — я стараюсь, а ничего не выходит. А Чокки говорит, я просто не умею смотреть. Я говорю — при чем тут «умею»? Или ты смотришь, или нет. А он говорит, можно смотреть и не видеть, и мы немножко поспорили. А потом он сказал: «Давай поставим опыт — ты рисуй, а смотреть буду я».
Сперва ничего не получалось, я не мог. Ужасно трудно совсем не думать. Ты думаешь, что не надо думать, а это не то, не годится. А Чокки сказал: «Сиди себе, держи карандаш и ни о чем не думай». Мне уже надоело, а он не отстает. Ну, на четвертый раз кое-что вышло, а потом пошло легче и легче. Теперь я сажусь, беру краски, что-то у меня, ну, как будто включается, и пожалуйста — картинка. Только это Чокки так видит, не я.
Я заметил, что Мэри барабанит по столу, но лицо ее не менялось.
— Кажется, я понял, — сказал я. — Это чудно, а?
— Первый раз было чудно! Тогда было как… ну, как будто тормоза убрали. А теперь дело идет скорей… — Мэтью нахмурился в поисках сравнения, потом улыбнулся, — вроде как едешь без рук на велосипеде. — Он нахмурился снова. — Нет, не совсем… Чокки держит руль… трудно объяснить, — виновато закончил он.
Не для себя, а для Мэри я спросил:
— Это не бывает насильно, против твоей воли?
Мэтью быстро закачал головой:
— Что ты! Если я хочу рисовать, я ни о чем не думаю, и все выходит. А теперь даже и того не нужно. Последние раза три я видел свою руку, и знаешь — я совсем сам рисовал. Он только смотрел за меня.
— Да, милый, — сказала Мэри, — мы понимаем, но… — она заколебалась, пытаясь найти слова помягче, — как по-твоему, хорошо так делать?
Мэтью посмотрел на рисунки.
— Наверное, хорошо, мама. Они куда лучше тех, моих… хотя немножко чудные… — честно признал он.
— Я не совсем о том… — начала Мэри, но передумала и взглянула на часы. — Поздно уже, — сказала она мне.
— Да, поздно, — поддержал я. — Только вот что скажи, Мэтью: ты никому их не показывал?
— Показывать не показывал… — ответил он. — Правда, мисс Сомс один раз ко мне подошла, когда я вот этот сделал. — Он показал на вид из школьного окна. — Она спросила, чей это, а я не мог сказать, что чужой, и сказал «мой», а она стала на меня смотреть, как будто я вру. «Ладно, — говорит, — нарисуй… ну, как машина мчится». А я говорю, я не могу рисовать, чего не вижу. Я хотел сказать, «чего он не видит», но ведь ей так не ответишь. Она опять посмотрела на меня пристально-пристально и говорит: «Ладно. Нарисуй-ка мне вид из другого окна». Я повернул мольберт к другому окну и нарисовал. Она взяла мою картинку, смотрела на нее, смотрела, долго-долго, потом на меня и спрашивает — можно ее забрать? Не мог же я сказать, что нельзя, и говорю — берите, а можно мне идти? Она кивает, а сама все смотрит на картинку.
— Странно, что она не сделала запись в дневнике, — заметил я.
— Это было в самом конце, — объяснил Мэтью, — все уже было записано.
Мне стало не по себе, но я ничего не мог поделать. А кроме того, и впрямь было поздно.
— Тебе давно пора спать, — заметил я. — Спасибо, что рассказал про рисунки. Можно, мы их оставим тут, еще посмотрим?
— Ладно, только не потеряйте, — сказал он. Взгляд его упал на портрет изможденного мужчины. — Это совсем не ты, папа. Правда, не ты, — заверил он, кивнул нам и побежал наверх.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Глаза у Мэри медленно наполнялись слезами.
— Дэвид, Дэвид! Он был такой хороший!..
Позже, немного успокоившись, она сказала:
— Я боюсь за него, Дэвид. Этот… как его там… все реальней для него. Мэтью начинает плясать под его дудку. Я боюсь…
Я покачал головой:
— Ты, наверное, не поняла. Он очень настаивал на том, что сам решает, когда рисовать и рисовать ли вообще.
— Конечно, он так думает, — возразила она.
Я старался успокоить ее, как мог. Я напомнил, что это не приносит Мэтью несчастья. У него хватило ума не рассказать ничего приятелям, так что никто его не дразнит. Полли ему просто не верит и предпочитает видеть в Чокки нового Пифа. Мэтью действительно самый нормальный мальчик — плюс что-то еще, какой-то Чокки, который, по всей видимости, ни капли ему не вредит… Но все было впустую.
На пути в спальню я заглянул к Мэтью. Он спал, не потушив света. У него на груди обложкой кверху лежала книга. Я глянул на заглавие и наклонился ближе, убедиться, что правильно прочитал. Это была «Жизнь в городах» Льюиса Мэмфорда. Я взял ее. Мэтью проснулся.
— Не удивляюсь, что ты заснул! — сказал я. — Скучновато, а?
— Ужас какая тоска, — согласился он. — А Чокки думает, она интересная — то есть те куски, которые я для него понимаю.
— А! — сказал я. — Ну что ж, пора спать. Спокойной ночи, старик.
— Спокойной ночи, папа.

Глава 7

На лето мы с Аланом Фрумом и его женой Фил сняли домик в Северном Уэльсе. Они поженились года на два позже нас, и дети их, Эмма и Пол, были примерно такие же, как наши. Выбрали мы Бонтгоч — деревушку в широком устье реки, где я не раз отдыхал в детстве. Тогда она была маленькая, серенькая, только на краю ее стояло несколько домов побольше. Летом туда приезжали большей частью дети и внуки местных жителей, и было довольно тихо. Но потом ее открыли, и с тех пор модные бунгало усеяли берег и подножие склонов. Живут в них люди приезжие, временные.
В теплую часть года почти все они возятся с лодками. Бонтгоч для лодок не подходит — в устье мощные приливы, плавать опасно; но там, где плавать полегче, лодочники так расплодились, что места у причала приходится ждать годами. Однако теперь и Бонтгоч стал хорош; тут даже построили яркий навес и назвали его яхт-клубом.
Может, и было странно, что мы умудрялись обойтись без лодки, но нам это нравилось. Песку тут хватало — дети могли плескаться у берега и ловить креветок. К тому же с обеих сторон устье сжимают некрутые холмы; можно лазать по ним и исследовать заброшенные россыпи, где, по преданию, когда-то добывали золото. Нам нравилось уезжать на денек-другой, оставив детей под присмотром Фрумов, и нравилось оставаться, когда уезжали Алан с Фил. Все шло прекрасно целую неделю, до понедельника…
В тот день свободны были мы с Мэри. Мы прочесали чуть не все тропки, а потом, оставив машину, погуляли по холму и поели у ручья, глядя с холма на море. Позже, под вечер, мы закусили в придорожной гостинице и часам к десяти не спеша вернулись в деревню. У ворот мы остановились полюбоваться на закат и пошли по дорожке к дому.
Переступив порог, мы поняли: что-то произошло. Мэри сразу почувствовала это и впилась глазами в Фил.
— В чем дело? — спросила она. — Что случилось?
— Все в порядке, Мэри. Все хорошо, — сказала Фил. — Оба спят. Ты не волнуйся.
— Что случилось? — повторила Мэри.
— Они в реку упали. Но все обошлось.
Женщины поспешили наверх. Алан налил нам виски. Я посмотрел на него и на бутылку. Утром она была полна, сейчас — пуста на три четверти.
— Что тут у вас произошло? — спросил я.
Он поставил стакан и тряхнул головой.
— Случайность, старик. Они играли вчетвером на причале. Знаешь, какой он шаткий. Прилив уже начался, и вода прибывала быстро. Эта дурацкая моторка Билла Уэстона стояла ярдов на пятьдесят выше. Старый Ивенс говорит — он все видел, — что там, наверное, канат оборвался. По его словам, она понеслась так быстро, что остановить было нельзя. Во всяком случае, она врезалась в мостки и снесла у них, черт ее дери, конец. Мои стояли чуть подальше, их только стукнуло, а твоих потащило прямо в воду…
Он остановился и снова отхлебнул из стакана.
— Ну, ты же знаешь, какая быстрая здесь вода… Их сразу отнесло на несколько ярдов. Ивенс подумал — все, конец, и вдруг видит: Мэтью пробивается к Полли. Больше он ничего не видел, потому что поднял тревогу, побежал в яхт-клуб. За ним кинулся полковник Саммерс, но даже на моторке они догнали ребят только в миле от берега. Мэтью все еще держал Полли. Полковник очень растрогался. Говорит: «Кто-кто, а Мэтью заслужил медаль!» Он будет о ней хлопотать. Мы были дома. Мои двое ничего не сказали, пока не увидели, что моторка отчалила. Мы и сделать ничего не могли! О господи, как мы извелись, пока ждали!.. Не хотел бы я провести еще такой час. Ну, обошлось, слава богу, — и слава Мэтью, конечно. Если б не он, Полли погибла бы, это уж точно. Молодец! Если полковника нужно поддержать насчет медали, я готов. Мэтью ее заслужил.
Алан залпом прикончил виски и снова потянулся к бутылке.
Я тоже приложился. Мне это было очень нужно. Последние два года я часто думал: как жаль, что на воде Мэтью не может продержаться и минуты…

Меня выгнали из комнаты, где жили Полли с Эммой.
— Она спит, — сказала Мэри. — Знаешь, она сильно расшибла правое плечо. Наверное, об лодку. А так все в порядке, только очень устала. Дэвид, Дэвид!..
— Все обошлось, Мэри. Все прошло.
— Да, слава богу. Фил мне рассказала. Дэвид, как же он ее спас?
Я зашел к Мэтью. Свет у него еще горел. Мэтью лежал на спине и смотрел на лампу. Я успел уловить его озабоченный взгляд, прежде чем он меня заметил.
— Привет, папа, — сказал он.
На секунду ему как будто стало легче, потом он опять погрузился в мрачное раздумье.
— Привет, — сказал я. — Ну как ты?
— Ничего. Озябли мы здорово. Тетя Фил сделала нам горячую ванну.
Я кивнул. С виду он и правда был ничего.
— Слышал про твои подвиги, Мэтью.
Взгляд его стал еще озабоченней. Он опустил глаза и стал вертеть в пальцах простыню. Потом снова взглянул на меня.
— Это все неправда, — сказал он очень серьезно.
— Я и то удивился, — вставил я. — Еще на днях ты и плавать не умел.
— Да папа… только… — Мэтью снова принялся закатывать уголок простыни, — только… Чокки умеет, — закончил он, неуверенно глядя на меня.
Я постарался изобразить на своем лице только внимание.
— Расскажи-ка мне все.
Мэтью стало как будто полегче.
— Это случилось очень быстро. Я увидел, что лодка сейчас врежется, и сразу же оказался в воде. Попробовал плыть и очень испугался — я же знал, что не выйдет и я все равно утону. Тут Чокки сказал: «Не дури! Без паники». Знаешь, он рассердился. У него был голос, как у мистера Кефера, когда он орет в классе, даже еще хуже. Я никогда его такого не слышал, удивился, и страх прошел. Тогда он сказал: «Теперь ни о чем не думай, как тогда с рисованием». Я попробовал и вижу — плыву! — Мэтью нахмурился. — Не знаю уж, как я плыл — Чокки показывал, что делать ногами и руками… ну, вроде наших рисунков. Так что, видишь, это правда он, а не я. Понимаешь, папа?
— Да, — сказал я не совсем честно.
— И ты меня плавать учил, и другие, и я сам пробовал, а до Чокки ничего не выходило.
— Да… — Я снова притворился, что понял. — Значит, ты увидел, что плывешь, и повернул к берегу?
Внимательный взгляд Мэтью стал настороженным.
— Как же я мог? А Полли? Она ведь тоже в воду упала.
Я кивнул.
— Да, — в третий раз сказал я, — Полли тоже упала… в том-то и дело…
Мэтью подумал минутку и вздрогнул — наверное, вспомнил первые, страшные секунды. Потом лицо его стало твердым.
— Ее Чокки спас, — упрямо повторил он.

Наутро Алан смотрел на меня смущенно.
— Наверное, это от волнения… Ждал чертову лодку… Не знал, спасли их или нет — и помочь не мог… Сорвался, понимаешь…
— Ладно, — сказал я, — оставь.
Мне было не лучше.
Мы присели на солнышке, пока не позовут завтракать.
— Нет, — сказал Алан, — не пойму, как это он. Полковник говорит, когда они подплыли, он ее еще держал. Больше мили продержал, а течение быстрое. Устал, говорит, но не сдавался. Два дня назад Мэтью мне сам жаловался, как ему стыдно — все плавают, а он нет. Я пробовал его учить, но дело не пошло.
— Да, он никак не мог научиться, — сказал я и — поскольку он знал про Чокки, сам привел Лендиса — поведал ему версию Мэтью. Он недоверчиво смотрел на меня.
— А, черт… Не хочу обидеть Мэтью, но ты-то ему веришь?
— Я верю, что он в это верит. Как же объяснить иначе? И потом… — Я рассказал про рисунки. — После этого мне не так трудно поверить хоть наполовину.
Алан задумался. Он закурил и молчал, глядя на реку. Наконец он промолвил:
— Если это то, что нам кажется… а иначе никак не объяснить, если это так, на вашего Чокки надо смотреть по-новому…
— И я так думал, — согласился я. — Мэри, бедняга, совсем не рада. Она боится за Мэтью.
Алан покачал головой:
— И зря. Существует Чокки или нет — а Лендис вроде бы думает, что он в каком-то смысле существует, — дети живы только потому, что Мэтью в него верит. Разве Мэри не понимает? Это бы ей помогло.
— Помогло бы, — согласился я. — Только — ох, не знаю! Почему это в злых духов верят чаще, чем в добрых?
— Из осторожности? — предположил Алан. — Как-то верней считать неизвестное враждебным, пока его получше не узнаешь. Может, Чокки только начал проявлять себя. Что ж, начало неплохое.
Я кивнул:
— Хотел бы я, чтоб Мэри посмотрела на это так… но ей очень не по себе…

К завтраку Мэтью опоздал. Я отправился искать его и нашел на развалинах старой дамбы. Он разговаривал с неизвестным мне, приятным на вид блондином. Завидев меня, Мэтью поднял голову.
— Здравствуй, папа, — сказал он. — Неужели завтракать пора?
— Да, — ответил я.
Молодой человек вежливо встал.
— Простите, сэр. Это я виноват. Я расспрашивал вашего сына о его подвиге. Он ведь наш герой со вчерашнего дня.
— Возможно, — сказал я, — но ему пора завтракать. Пошли, Мэтью.
— До свидания, — сказал Мэтью блондину, и мы зашагали домой.
— Кто это? — спросил я.
— Так, один, — отвечал Мэтью. — Хотел узнать, как Полли. Говорит, у него такая же дочка, вот он и волнуется.
Мне показалось, что незнакомец для этого слишком молод; но теперь всякое бывает, и к концу завтрака я о нем забыл.
Следующие дни Мэтью плавал так много, что его едва удавалось оттащить от воды.
Но вот отпуск мой кончился. На прощание полковник Саммерс зашел к нам выпить и заверил нас, что он уже написал в Королевское общество насчет медали.
— Хороший у вас парень. Есть чем гордиться. И подумать — говорит, что плавать не умел! Не поймешь их, мальчишек. Ну ладно. Да, здорово он это, дай ему Бог!

В понедельник я пришел поздно. Работы было много, я устал и не придал особого значения тому, что Мэри несколько рассеянна. Пока я ужинал, она тактично молчала, а потом вынула газету и протянула мне.
— Сегодняшняя, — сказала она. — На первой странице. Ниже.
Я посмотрел на подвал первой полосы и увидел Мэтью. Фото было вполне приличное. Я поискал шапку. Она гласила:
«Юный герой говорит, что ему помог ангел-хранитель».
Сердце у меня екнуло. Я стал читать:
«Двенадцатилетний Мэтью Гор из Хиндмера, Суррей, получит медаль за отвагу. Он спас свою сестру, десятилетнюю Полли, когда она тонула в устье реки у деревни Бонтгоч. 
Мэтью и Полли играли на деревянных мостках неподалеку от местного яхт-клуба, когда течением оторвало от причала моторную лодку мистера Уильяма Уэстона. Лодка врезалась в мостки, снесла десять футов досок, и дети оказались в стремительном потоке. 
Мэтью немедленно сориентировался, схватил сестру и, пока поток относил их от берега, держал ее голову над водой. Тревогу поднял мистер Ивен Ивенс, хорошо известный в Бонтгоче, а полковник Саммерс, тоже почтенный местный житель, поспешил отправиться на помощь на своей моторной лодке. 
Полковник Саммерс почти две мили гнался за детьми по предательским водам устья и наконец сумел подплыть к ним и взять их на борт. 
Полковник сказал: «Мэтью спас сестру, рискуя жизнью. Побольше бы нам, англичанам, таких мальчиков!» 
Самое удивительное: Мэтью не знал, что умеет плавать. 
Беседуя с нашим репортером, он скромно отрицал, что совершил подвиг. «Полли не плавает, — сказал он, — а я понял, что плыву, и, конечно, стал ее спасать». На вопрос репортера он ответил, что учился плаванию, но научиться не мог. «Когда я упал в воду, я очень испугался, — признает он, — но тут я услышал голос. Он мне говорил, чтоб я не трусил, и учил, что делать руками и ногами. Я послушался и поплыл». Без сомнения, Мэтью говорит правду. Прежде никто не видел, чтоб он плавал, и все считали, что плавать он не умеет. 
Когда репортер спросил, не удивился ли мальчик голосу, он ответил, что часто его слышит, так что не очень удивился. 
Когда репортер предположил, что это — ангел-хранитель, он отвечал, что все может быть. 
Как ни удивительно, что человек внезапно поплыл, повинуясь невидимому наставнику, несомненно одно: Мэтью совершил подвиг, рискуя жизнью, спас сестру, и мы надеемся, что его отвага будет вознаграждена». 
Я взглянул на Мэри. Она медленно покачала головой.
— Он давно заснул. Да и к чему? Дело сделано.
— Это местная газетка, — сказал я. — Господи, как же?… — И вспомнил молодого человека, который беседовал с Мэтью на берегу.
— Газета пришла на здешний адрес, — напомнила Мэри. — Наверное, они нашли в телефонной книжке…
Я решил не сдавать своих позиций.
— На что им это нужно? Сразу видно: дешевая местная сенсация, выдумка репортера.
Ни я, ни Мэри не знали, должно быть, как следует, кого мы имеем в виду, когда говорим «они». Но вскоре я убедился, что недооценил прыти современной информации.
У меня появилась дурная привычка: бреясь, я крутил радио — наверное, чтобы не думать, и вообще теперь так многие делают. И вот на следующее утро я терпеливо слушал новости. Профессор из какого-то свежеиспеченного университета рассказывал, что его раскопки доказали принадлежность местечка Монтгомери к древнему королевству Мерсия. Когда он кончил, диктор сказал: «Сейчас ровно двадцать пять с половиной минут девятого… тьфу, восьмого! Ну, перейдем от древних англов к современным ангелам. Юный Мэтью Гор из Хиндмера, отдыхая летом в деревне, как истинный рыцарь спас свою тонущую сестру, не умея — как это ни странно — плавать. Деннис Клаттербак сообщает…»
Передача стала глуше. Чей-то голос произнес:
— Мне сказали, что, когда вас унесло течением, ты тотчас поплыл к сестре и держал ее, пока вас не подобрали. Это верно?
— Да, — сказал Мэтью. Его голос звучал не совсем уверенно.
— И еще мне сказали, что раньше ты не плавал.
— Да… ну, то есть да, не плавал, — сказал Мэтью довольно растерянно.
— Никогда не плавал?
— Да, — твердо ответил Мэтью. — У меня не получалось… — прибавил он.
— А сейчас получилось?
— Да.
— Говорят, ты слышал голос?
Мэтью помолчал.
— Ну… вроде того… — ответил он.
— Ты думаешь, это твой ангел?
— Нет! — сердито заявил Мэтью. — Еще чего!
— Ты же сам говорил репортеру…
Мэтью не дал закончить фразу:
— Ничего я не говорил! Это он говорил. И вообще я не знал, что он репортер.
— Но голос ты слышал?
Мэтью снова помолчал и не нашел ничего лучше, чем сказать: «Вроде того…»
— А когда ты его услышал, ты понял, что умеешь плавать?
Мэтью хрюкнул.
— И ты не думаешь, что тебе помог твой ангел-хранитель?
— Я не говорил ни про каких ангелов! — возопил Мэтью. — Это он говорил. Просто я влип, а Чо… — Он внезапно остановился, и я почти услышал, как он прикусил язык. — Ну, понял, что умею, — неловко закончил он.
Репортер что-то начал говорить, но его оборвали на первом слоге.
Диктор сказал:
— Мэтью научился плавать за один раз. Замешан тут ангел или не замешан, а Мэтью умело воспользовался преподанным ему уроком, и мы за него рады.
Мэтью спустился к столу, когда я кончал завтракать.
— Сейчас слушал тебя по радио, — сказал я ему.
— А! — сказал Мэтью и, не вдаваясь в объяснения, занялся корнфлексом.
— Когда это ты успел? — спросил я.
— Тут один звонил, когда мама ушла. Спрашивает: «Ты не Мэтью?» — а я говорю: «Мэтью», а он говорит: «Я из Би-би-си. Можно к вам зайти?» Я говорю: «Можно», а то ведь невежливо отказать, если он оттуда. Ну, он пришел и показал мне газету. А потом включил запись и стал меня спрашивать. А потом ушел.
— И ты не сказал про него маме?
Мэтью возил ложкой по тарелке.
— Понимаешь, я думал, она испугается, что я ему говорил про Чокки. А я не говорил. Наверное, им это неинтересно.
Слабый довод, подумал я. Кажется, он чувствует себя виноватым, что пустил этого типа.
— М-да… Что ж, теперь поздно, — сказал я. — Только если еще заявятся, не говори с ними, а отсылай их к маме или ко мне. Ладно?
— Ладно, папа, — ответил он, помолчал и прибавил хмуро: — Да нет, это трудно. Понимаешь, я ведь не знал, что там, на берегу, был репортер. И этот тоже… Я не думал, что это интервью…
— А ты подозревай каждого незнакомца, — посоветовал я. — Мы ведь не хотим, чтоб они узнали про Чокки?
Мэтью зевал и ответить не мог, но кивнул очень решительно.

Глава 8

Под вечер зашел молодой человек, отрекомендовавшийся местным репортером. Мэри говорила с ним сухо. Да, эту чушь про ангелов она читала и удивилась, почему такое печатают. Мэтью учился плавать, но ему не хватало уверенности. Он знал, что надо делать, а в миг опасности сделал то, чему его учили, и поплыл. Да, это очень смело и очень хорошо, но чуда тут нет. К сожалению, видеть его нельзя — он ушел на весь день. И вообще лучше его не трогать.
Она билась долго, и в конце концов расстроенный репортер ушел.
В тот же день мне на работу позвонил Лендис. Он сказал, что думал о Мэтью и хочет о многом меня порасспросить. Я было решил, что он снова собрался к нам — а Мэри бы это не понравилось; к счастью, вместо этого он предложил мне как-нибудь пообедать с ним. Я чуть не спросил, слышал ли он Мэтью в новостях, но дел было много, и мне не хотелось пускаться в объяснения. Мы условились встретиться в его клубе в четверг.
Когда я пришел домой, Мэри стряпала с мрачной решимостью, как всегда, когда ей не по себе. Я спросил, что случилось.
— Он опять говорил с репортерами, — сказала она, безжалостно двигая кастрюльку.
— Я ж его просил…
— Знаю, — горько сказала она. — Он, бедняга, не виноват… Я прямо взбесилась.
Оказалось, что множественное число она употребила для выразительности. Репортер был один. Мэтью встретил его, когда возвращался домой. Тот спросил, не Мэтью ли Гор ему повстречался, и назвал себя местным репортером. Мэтью посоветовал ему сперва поговорить с мамой. Репортер ответил, что был у нее и просил разрешения. Он надеялся побеседовать с Мэтью, но того не было дома. До чего же удачно, что они встретились! Однако не беседовать же тут, на углу. Как насчет чая с пирожными? И они пошли в кафе.
— Немедленно напиши редактору, — сказала Мэри. — Это черт знает что!
Я написал с должным негодованием и без малейшей надежды, но хоть немного успокоил Мэри. Чтобы не заводить ее снова, я не сказал о Лендисе.
Среда прошла тихо — правда, утром принесли письмо для Мэтью, и в левом углу конверта виднелась надпись «Общество телепатических явлений». Я прочитал его в вагоне. Автор слышал по радио о необычных подвигах Мэтью и решил, что все это будет интересно членам его кружка. Если Мэтью не возражает, и т. п.
Да, в среду было тихо, но четверг возместил это с лихвой.
Я пытался читать «Таймс» — что непросто в переполненном вагоне, — когда случайно увидел фотографию в «Дейли телеграф», которую держал пассажир напротив, и она сразу чем-то привлекла мое внимание. Я подался вперед, чтоб лучше видеть. У тех, кто ежедневно ездит в поезде, вырабатывается особый рефлекс на такую нескромность. Мой визави опустил газету, взглянул на меня так, словно я браконьер или убийца, и развернул ее на другой странице.
Все же то, что я успел заметить, взволновало меня, и на вокзале Ватерлоо я стал искать этот номер, чтобы посмотреть как следует. Однако «Дейли телеграф» распродали. Утвердившись еще сильнее в своих подозрениях, я добрался до Блумсбери-сквер и тут же послал искать по всему учреждению свежий «Телеграф». К счастью, один нашли и принесли мне. Я развернул его, исполненный предчувствий, — и не зря…
Полстраницы занимали фотографии рисунков с выставки школьников. Тот, который привлек мое внимание еще в вагоне, снова встревожил меня и затмил все другие. Это был вид из окна; внизу, на улице, несколько мальчиков с ранцами толкались у каких-то ворот. Мальчики были угловатые, длинные, и многих бы это удивило — но не меня. Мне не нужна была подпись, и все же я прочитал: «Рисунок “Домой” двенадцатилетнего Мэтью Гора из Хинтона, в Хиндмере, говорит о таланте и наблюдательности, редких для таких лет».
Я все еще смотрел на рисунок, когда вошел Томми Перселл и заглянул через мое плечо.
— А! — сказал он. — Видел, видел. Поздравляю. Так и думал, что это ваш. А я и не знал, что у него такие таланты. Очень тонко… хотя довольно странно, а?
— Да, — ответил я, и мне показалось, что газета скользит у меня из рук, — довольно странно.

Лендис залпом выпил полрюмки шерри.
— Видели газеты? — спросил он.
Я не стал притворяться, что не понимаю.
— Видел сегодняшний «Телеграф», — ответил я.
— А «Стандард»? Они тоже напечатали и дали целый абзац о даровитом ребенке. Вы мне об этом не говорили, — с упреком прибавил он.
— Я сам тогда не знал.
— И про плавание тоже?
— Это все потом случилось.
— Конечно, и там, и тут — Чокки?
— Кто ж еще! — сказал я.
Он подумал немного.
— Довольно опрометчиво, а? Не надо было выставлять эту картинку.
— Мы ее не выставляли.
— Вот досада! — бросил Лендис и заказал еще два шерри. — Да, картинка, — снова начал он. — Фигуры какие-то странные, вытянутые… тощие, что ли. Они у него всегда такие?
Я кивнул.
— Как он их рисует?
Я рассказал ему все, о чем Мэтью поведал нам. Он не удивился, только задумался. Потом начал так:
— И не одни фигуры. Все вертикальные линии длинней, чем надо. Как будто их видит существо, привыкшее к другим пропорциям… как будто там у них все шире, приземистей. — Лендис оборвал фразу, бессмысленно глядя на рюмку. Потом лицо его осветилось. — Нет, не то! Как будто смотришь сквозь особые очки и рисуешь, что видишь, без поправки. Наденьте другие стекла, сокращающие вертикальные линии, — и все станет на место. Должно быть, зрение Чокки не совсем совпадает со зрением Мэтью…
— Нет, не пойму, — сказал я. — Ведь глаз, который видит натуру, видит и картинку.
— Это просто аналогия… — уступил он, — я говорил приблизительно… а может, упростил. Но что-то в этих линиях есть. Пойдемте-ка пообедаем.
За обедом Лендис подробно спрашивал о происшествии в Бонтгоче. Я рассказал, как мог, и он решил, что это чуть ли не важнее рисунков. И тогда, и потом, дома, меня поражало, что он совсем не удивился. Мне даже порой казалось, что он разыгрывает меня — хочет проверить, как далеко я зайду. Но нет, в его речах не было и намека на недоверие; он принимал самые поразительные вещи.
Я все больше ощущал, что он зашел дальше меня — я волей-неволей соглашаюсь принять Чокки как гипотезу, а он просто верит в него. Словно, думал я, он следует правилу Шерлока Холмса: «Когда все невозможное исключено, считайте правдой то, что остается, — как бы невероятно оно ни было». Почему-то мое беспокойство от этого усиливалось.
После обеда, за кофе и бренди, Лендис сказал:
— Надеюсь, вы заметили, что я много думал о вашем деле, и теперь, мне кажется, вам нужен Торби. Сэр Уильям Торби. Он очень умен, и опытен, и гибок — а это у нас нечасто бывает. Я хочу сказать, что он не фанатик психоанализа. К каждому случаю он подходит особо: решит, что нужен анализ, — применит, а решит, что нужны лекарства, — даст лекарства. На его счету много поразительных исцелений. Да, если кто-то вам поможет, то именно Торби.
Я не стал обращать внимание на «если» и сказал:
— Вроде бы в тот раз вы говорили, что помощь не нужна.
— Я и сейчас скажу! Это вашей жене нужна помощь. Да и вам не помешает.
Он был прав. Мы с Мэри куда больше тревожились за Мэтью, чем он сам. И я согласился, чтобы Лендис свел нас с сэром Уильямом Торби.
— Хорошо, — сказал Лендис, — я с ним поговорю и через несколько дней дам вам знать.
Дома я застал клокочущую от гнева Мэри и понял, что она видела «Ивнинг стандард».
— Какой-то кошмар! — взорвалась она. — Как она смела посылать рисунок без спроса? Прямо… ну, как это называют?… прямо присвоение чужой собственности!.. Даже у Мэтью не спросила. Послала и никому не сказала. Нет, она бы не посмела — хоть с кем-то она да советовалась. Не знаю, до чего дойдут учителя! Им кажется — у них все права, а у нас никаких. Хоть бы из вежливости спросили родителей… Какое хамство! Ну, чему научится ребенок, если его учат невежи? Завтра же напиши им, пусть она хоть прощения попросит… Нет, сейчас пиши. Утром тебе будет некогда.
Я очень устал за день.
— Не станет она просить прощения. С какой стати?
Мэри прямо взглянула на меня, набрала воздуху и начала снова. Я прервал ее:
— Такая у нее работа. Ее ученик нарисовал картинку, и ей показалось, что ее можно выставить. Она хотела, чтоб ему воздали должное. Конечно, она думала, что мы будем в восторге. Да мы и были бы, если б не этот Чокки.
— Хоть бы спросила…
— А ты бы ей сказала про Чокки? И потом, это было перед самыми каникулами, она еле успела послать. Держу пари, сейчас она ждет благодарности.
Мэри сердито фыркнула.
— Ладно, — сказал я, — пиши сама. Извинений ты не дождешься. Что ж тогда? Поднимешь скандал? Местные газеты любят перепалку родителей и учителей. Можешь прогреметь на всю страну. И картинке сделаешь рекламу. А кто-нибудь догадается, что Мэтью Гор с картинкой и Мэтью Гор с ангелом — один и тот же мальчик. Вообще-то и так догадаются, не стоит самим звонить на всю Англию.
Мэри так испуганно взглянула на меня, что я пожалел о своем тоне, и смотрела долго-долго, а потом лицо ее скривилось… Я помог ей встать и почти отнес в кресло.
Наконец она вынула платок у меня из кармана и стала понемногу затихать. Рука ее нашла мою руку.
— Прости, что я такая глупая, — сказала она.
Я обнял ее:
— Ничего! Ты не глупая, ты просто боишься, что ж тут странного.
Мэри помолчала, комкая платок.
— Я так за него тревожусь, — нетвердо произнесла она, привстала и взглянула на меня. — Дэвид, скажи мне честно!.. Они… они не решат, что он сумасшедший? А?
— Конечно, не решат. С чего бы? Ты ведь знаешь, он совсем нормальный.
— А если пронюхают про Чокки? Что он слышит голос и… и… — Договорить она не смогла.
— Ты не того боишься, — начал я. — Посмотри на дело иначе. С Мэтью, с самим Мэтью — все в порядке. Редко встретишь такого разумного, здорового мальчика. Прошу тебя, очень тебя прошу, пойми: этот Чокки — не выдумка. Не Мэтью его создает, а он приходит к Мэтью, кто б он ни был. Трудно поверить, я знаю, и невозможно понять. Но я убежден в этом, и Лендис тоже. Он психиатр, и он доволен Мэтью, не считает его больным. Прошу тебя, поверь!
— Я стараюсь… но я не понимаю! Кто такой Чокки?
Плавание… картинки… все эти вопросы…
— Этого-то мы и не знаем… пока. Мне кажется, Мэтью сейчас и впрямь похож на одержимого. Да, слово неудачное, оно связано с безумием, страхом, злой волей, но я его употребил не в том смысле. Другого слова не найдешь! Как будто кто-то в него вселился… Очевидно, Чокки ему не вредит. Мы пугаемся его, потому что не понимаем. Я хочу судить объективно, и, знаешь, мне кажется, мы неблагодарны. Вспомни, ведь Мэтью считает, что Чокки их обоих спас… А если не он — то кто же? Нет, он не опасен. Он надоедлив, навязчив, но расположен к Мэтью как… скажем, как добрый дух.
— Ах вон что! — всплеснула руками Мэри. — Ты хочешь сказать, что он и есть ангел-хранитель.
— Ну, нет… не то… я хотел сказать… а вообще-то в некотором роде — да.

Глава 9

На следующее утро в станционном киоске я купил нашу местную газету. Как я и ожидал, там было про Мэтью — на четвертой колонке первой полосы под шапкой «“Ангел-хранитель” спасает детей». Мне не понравились кавычки — видимо, редактор хотел подстраховаться, — но я стал читать и немного успокоился. Пришлось признать, что статья неплохая и объективная, хотя автор явно не договаривал, и даже какая-то растерянная, словно он решил судить непредвзято и вдруг перестал понимать, что же все это означает. Ангел-хранитель присутствовал чуть ли не только в заголовке; по статье же скорее выходило, что, когда Мэтью упал в воду, с ним случилось что-то странное, но никто не знает, что же именно. Сомнений не было в одном: Мэтью спас Полли.
Как ни печально, люди прежде всего замечают заголовки; в конце концов, для того они и покупают газеты.
Алан в то утро позвонил, пригласил позавтракать, и я согласился.
— Видел вчера в газете его рисунок, — сказал Алан. — После твоих рассказов я решил сходить на выставку. Она чуть не рядом с нами. Почти всё — ерунда, как обычно. Не удивляюсь, что им так понравился Мэтью. Все-таки чудной у него ракурс, все какое-то длинное — а что-то есть, есть… — Он помолчал, с интересом глядя на меня. — Странно, что вы их послали. Ведь вы так говорили про Чокки…
— Мы не посылали, — ответил я и рассказал ему о последних событиях.
— Ах вон оно что! Да, неудачно, все так совпало. Кстати, в среду ко мне заходили из Общества любителей плавания. Насчет медали. Они там прослышали, что Мэтью раньше не умел плавать, и, конечно, усомнились во всей этой истории. Ну, я им рассказал, что мог. Подтвердил, что он не плавал. Черт, я же сам его учил дня за два до того! Кажется, поверили, но я их еще больше сбил с толку. — Он снова помолчал. — Знаешь, Дэвид, теперь твой Чокки — именинник. Что ты будешь с ним делать?
— Что ж мне с ним делать? А вот насчет Мэтью — Лендис кое-что посоветовал.
И я пересказал ему нашу беседу.
— Торби… Торби… да еще сэр?.. — пробормотал Алан. — Что-то недавно слышал… Ах да! Его пригласили консультантом в какую-то фирму. Не помню, куда именно, — во всяком случае, дело там большое. Тот, кто мне рассказывал, интересовался, вошел ли он в долю. И практики там — хоть отбавляй.
— И денег тоже? — спросил я.
Алан покачал головой:
— Не скажу, не знаю. Да уж платят, наверное! Я бы поговорил сперва с Лендисом…
— Спасибо, я поговорю. Не так уж приятно платить кучу денег, если лечение затянется.
— Не думаю, что оно затянется. В конце концов, никто не считает, что Мэтью нездоров… что его надо лечить. Ты просто хочешь понять… и посоветоваться, правда?
— Не знаю, — ответил я. — Конечно, Чокки не принес ему никакого вреда…
— И спас их обоих, не забудь.
— Да. Я, собственно, за Мэри волнуюсь. Она не успокоится, пока Чокки не изгонят… не уничтожат, не развеют — ну, словом, не покончат с ним.
— Покоя хочет… Нормальность — прежде всего… Инстинкт побеждает логику… Что ж, все мы думаем по-разному, особенно мужчины и женщины. Постарайся, чтоб она дала Торби возможность высказаться. Что-то мне кажется, хуже будет, если она сама начнет выкуривать Чокки.
— Этого не бойся. Она знает, что Мэтью тогда рассердится. Она ведь вроде Полли — им обеим кажется, что Мэтью им изменил.

Когда я пришел домой, там было невесело, но меня никто не ругал, и я приободрился. Я решил, что Мэри читала газету и отнеслась к ней, как я, и спросил ее, как прошел день.
— Я думала, в город лучше не ездить, — отвечала она, — и заказала все по телефону. Часов в одиннадцать пришел очень милый, немножко чокнутый священник. Он огорчился, что Мэтью нет, хотел, понимаешь, растолковать ему, что он ошибается, и растолковал мне. Видишь ли, он с огорчением прочитал, что Мэтью принял версию об ангеле-хранителе. Дело в том, что это не христианское понятие. Ранняя церковь просто заимствовала его вместе с другими языческими верованиями. С тех пор много неверных идей вытеснено истинным учением, а эта все держится. Говорит, христиане должны бороться с ересью, так что вот, не соглашусь ли я передать Мэтью, что Творец не передоверяет своих дел секретарям. Он сам, и только Он, мог поддержать тогда Мэтью и дать ему смелость и силу. Священник же считает своим долгом разъяснить недоразумение. Ну, я сказала, что передам, а сразу после него позвонила Дженет…
— О господи!
— Да, позвонила. Она потрясена успехами Мэтью в рисовании.
— И приедет завтра их обсудить?
— Нет, в воскресенье. Завтра приедет Пэшенс, она позже звонила.
— Надеюсь, — сказал я без особой надежды, — ты им бесповоротно отказала?
Она ответила не сразу.
— Ты же знаешь, Дженет такая настырная…
— А… — сказал я и снял трубку.
— Подожди минутку! — попросила Мэри.
— Что ж, мне сидеть и смотреть, как твои сестрицы потрошат Мэтью? Сама знаешь, будут тарахтеть, ломаться, выпытывать и жалеть тебя, бедняжку, которой попался такой необычный ребенок. К черту! — Я коснулся диска.
— Нет, — сказала Мэри, — лучше я.
— Ладно, — согласился я. — Скажи, чтоб не приходили. Скажи, что я обещал друзьям приехать на уик-энд… и на следующей неделе тоже, а то им дай только волю!
Она все сделала как надо и, кладя трубку, взглянула на меня. Ей явно полегчало, и я очень обрадовался.
— Спасибо, Дэвид… — начала она. Тут раздался звонок; я взял трубку.
— Нет, — сказал я. — Он спит… Нет, завтра не будет целый день.
— Кто? — спросила Мэри.
— «Санди Даун». Хочет взять у него интервью. Знаешь, кажется, они поняли, что Мэтью-герой и Мэтью-художник — одно и то же лицо. Скоро многие поймут.
Я не ошибся. Позвонили из «Рипорт», потом — из «Санди Войс».
— Ну, решено, — сказал я. — Завтра придется уйти на целый день. И пораньше, пока они еще не расположились в саду. Да и на ночь останемся. Пойдем собирать вещи.
Мы пошли наверх, и телефон затрезвонил снова. Я поколебался.
— Да ну его, — сказала Мэри.
И мы не подошли к телефону ни в этот, ни в следующий раз.

Нам удалось уехать в семь, опередив репортеров. Мы направились к берегу.
— Надеюсь, они без нас не вломятся, — сказала Мэри. — Мне кажется, что я — беженка.
Всем нам так казалось часа два, пока мы ехали до берега. Машин на шоссе было полно, и мы еле ползли. То и дело что-то случалось и образовывалась пробка на целые мили. Дети стали скучать.
— Это все он, — плакалась Полли.
— Нет, не я, — возражал Мэтью. — Я ничего такого не хотел. Само случилось.
— Значит, это Чокки.
— Тебе бы надо его благодарить, — напомнил Мэтью.
— Сама знаю, а не могу. Он все портит, — ответила Полли.
— Последний раз, когда мы тут ехали, с нами был Пиф, — заметил я. — Он немножко мешал.
— Пиф был глупый, он мне ничего не говорил, это я ему говорила. А этот Чокки вечно болтает или спрашивает всякую ерунду.
— Нет, — сказал Мэтью, — сейчас он уже не спрашивает. Его не было со вторника. Я думаю, он отправился ДОМОЙ.
— А где его дом? — спросила Полли.
— Не знаю. Он был какой-то расстроенный. Наверное, отправился к себе, спросить, как и что.
— Что спросить? — настаивала Полли.
Я заметил, что Мэри в беседу не вступает.
— Если его нет, — предложил я, — давайте про него забудем.
Полли высунула голову и стала разглядывать неподвижные вереницы машин.
— Мы, наверно, нескоро поедем, — заявила она. — Я лучше почитаю. — Она выудила книгу откуда-то сзади и открыла ее.
Мэтью посмотрел на картинку.
— Это что, цирк? — поинтересовался он.
— Скажешь тоже! — презрительно воскликнула Полли. — Это очень интересная книжка про одного пони. Его звали Золотое Копытце. Раньше он выступал в цирке, а сейчас учится в балете.
— Вон что! — сказал Мэтью с достойной уважения сдержанностью.
Мы доехали до большой стоянки, где брали по пять шиллингов с машины, взяли вещи и отправились искать море. Каменистый берег у самой стоянки заполнили люди с транзисторами. Мы пошли дальше по камушкам и добрались до места, где от сверкающей воды нас отделяла только широкая лента нефти и мусора да кромка пены.
— О господи! — сказала Мэри. — Надеюсь, ты не будешь тут купаться?
Присмотревшись получше, Мэтью заколебался, но все же возроптал:
— А я хочу плавать, раз я умею.
— Не здесь, — сказала Мэри. — Какой был хороший пляж несколько лет назад! А сейчас это… это…
— Самый краешек британской клоаки? — подсказал я. — Ну, пойдем еще куда-нибудь. Иди сюда, мы уходим! — крикнул я Мэтью, который все еще, словно во сне, смотрел на грязную пену. Полли и Мэри зашагали по берегу, а я подождал его.
— Что, Чокки вернулся? — спросил я.
— Как ты узнал? — удивился Мэтью.
— Да уж узнал. Вот что, окажи-ка мне услугу. Молчи про него, если можешь. Не надо портить маме поездку. И так ей здесь не понравилось.
— Ладно, — согласился он.
Мы отошли от берега и обнаружили деревню в ущелье, у подножия холмов. Там было тихо, а в кабачке мы очень прилично позавтракали. Я спросил, можно ли остаться на ночь, и, на наше счастье, у них оказалась комната. Мы с Мэри расположились в садике, в шезлонгах; Мэтью исчез, туманно намекнув, что идет побродить; Полли улеглась под деревом, и ей почудилось, что она — Золотое Копытце. Примерно через час я предложил прогуляться перед чаем.
Мы лениво побрели по тропинке, опоясывающей холм, и через полмили, по ту сторону, увидели, что кто-то стоит на коленях и рисует в большом альбоме.
— Это Мэтью, — сказала Мэри.
— Да, — ответил я и повернул обратно.
— Нет, пошли, — сказала она. — Я хочу посмотреть.
Я без особой охоты отправился за ней. Мэтью нас не заметил, даже когда мы подошли вплотную. Он выбирал карандаш решительно и точно, а линию вел уверенно — ничего похожего на прежнюю неопределенность. Потом и твердо, и нежно он растирал ее, растушевывал рукой, или большим пальцем, или углом платка, а после, вытерев платком руки, наносил новую линию и опять растушевывал ее.
Я всегда дивлюсь художникам как чуду, но сейчас сассекский ландшафт так явственно оживал на бумаге, материал был так прост, а техника — так необычна, что я стоял, словно зачарованный, и Мэри тоже. Так мы простояли больше получаса; наконец Мэтью распрямился, тяжело вздохнул и поднял готовый рисунок, чтобы его рассмотреть. Тут он заметил, что мы стоим сзади, и обернулся.
— Ох, это вы! — сказал он, не совсем уверенно глядя на Мэри.
— Мэтью, какая красота! — воскликнула она.
Мэтью явно стало легче. Он снова воззрился на рисунок.
— Наверное, сейчас он видит правильней… — серьезно, как судья, сказал он, — хотя еще немного чудно.
Мэри спросила:
— Ты мне дашь этот рисунок? Я буду его очень беречь.
Мэтью с улыбкой посмотрел на нее. Он понял, что наступил мир.
— Хорошо, мама, если хочешь, — сказал он и попросил на всякий случай: — Только ты с ним поосторожней.
— Я буду очень осторожна, он такой красивый, — заверила она.
— Да, ничего, — согласился Мэтью. — Чокки считает, что это красивая планета, если б мы ее не портили.

Домой мы вернулись в воскресенье вечером. В эти дни нам стало легче, но Мэри все же боялась думать о понедельнике.
— Эти газетчики такие наглые. Гонишь их, гонишь, а они все лезут, — жаловалась она.
— Не думаю, что они тебя будут сильно мучить. Во всяком случае, не в воскресенье. А к концу недели все уляжется. Знаешь, лучше всего убрать Мэтью куда-нибудь. На один день, конечно, — в школу ему со вторника. Сделай ему побольше бутербродов и скажи, чтоб не возвращался до вечера. И денег дай: соскучится — пойдет в кино.
— Как-то жестоко его выгонять…
— Да. Только вряд ли он предпочтет репортеров с ангелами.
Наутро Мэри выставила его — и не зря. За день наведались шестеро: наш собственный викарий; еще какой-то священник; дама средних лет, отрекомендовавшаяся духовидицей; дама из местного кружка художников, в который, по ее мнению, будет счастлив вступить и Мэтью; дама, полагавшая, что грезы детей мало изучены; и, наконец, инструктор плавания, надеявшийся, что Мэтью выступит на следующем водном празднестве.
Когда я вернулся, Мэри еле дышала.
— Если я когда-нибудь сомневалась в могуществе печати, беру свои слова обратно. Жаль только, что его тратят на такую чепуху.
Вообще же понедельник прошел неплохо. Мэтью вроде бы хорошо провел день. Он нарисовал два раза один и тот же ландшафт. Первый рисунок был явно в манере Чокки; второй — похуже, но Мэтью гордился им.
— Это я сам, — поведал он. — Чокки много мне говорил, как надо смотреть, и я начинаю понимать, чего он хочет.
Во вторник, с утра, Мэтью ушел в школу. Домой он вернулся с подбитым глазом.
— Мэтью! — вскрикнула Мэри. — Ты дрался!
— Нет, — гневно ответил Мэтью. — Меня побили.
По его словам, он стоял на переменке во дворе, а мальчик постарше, Саймон Леддер, подошел к нему с тремя приспешниками и стал острить насчет ангелов. Саймон заявил, что, если ангел спасет Мэтью от его кулака, он в ангелов поверит, а не спасет — значит, Мэтью трепло. Затем он претворил свое заявление в жизнь, ударив Мэтью так, что тот упал. Может быть, минуты на две он даже потерял сознание. Во всяком случае, он помнит только, что, встав, увидел не Саймона, а мистера Слетсона, директора школы.
Мистер Слетсон был так мил, что зашел к нам попозже справиться о здоровье Мэтью. Я сказал, что Мэтью лучше, хоть вид у него и неважный.
— Мне так жаль, — сказал мистер Слетсон. — Виноват только Леддер. Надеюсь, это больше не повторится. Странное происшествие! Я был далеко, помочь не мог, но все видел. Он ударил Мэтью и ждал, пока тот встанет — явно хотел ударить снова. Но когда Мэтью встал, они все ВДРУГ отступили, уставились на него, а потом бросились бежать. Я спросил зачинщика, Леддера, что случилось. Он отвечал, что «Мэтью был очень уж злющий». Странно… но это значит, что больше они не пристанут. Кстати… — И, понизив голос, мистер Слетсон принялся немного растерянно поздравлять нас с успехами сына в плавании и рисовании.

Полли очень заинтересовалась подбитым глазом.
— А ты им видишь? — спросила она.
— Да, — сухо отвечал Мэтью.
— Он смешной, — сообщила она и прибавила, подумав: — А Копытцу тоже чуть не выбили глаз.
— Балерина заехала ногой? — предположил Мэтью.
— Нет, еще в той книжке, где про охоту, — объяснила Полли и, помолчав немного, невинно спросила: — Это Чокки?
— Ну хватит! — сказал я. — Мэтью, а твоей учительнице понравилось, что «Домой» напечатали в газетах?
Мэтью покачал головой:
— Я ее еще не видел. Сегодня рисования не было.
— Наша мисс Пинксер видела, — вмешалась Полли. — Она считает, что это просто дрянь.
— Господи, Полли! — взволновалась Мэри. — Не может быть, чтобы она так выразилась.
— Она не выразилась. Она подумала. Сразу видно… Она сказала, у Мэтью стиг… стигматы, что ли, и наверняка он носит очки. А я ей сказала, на что ему очки, ведь это не он рисовал.
Мы с Мэри переглянулись.
— Ой, что ты натворила! — охнула Мэри.
— Так это ж правда, — возроптала Полли.
— Нет, — сказал Мэтью. — Это я рисовал. Учительница сама видела.
Полли фыркнула.
Когда они наконец ушли, я рассказал Мэри свои новости. Утром звонил Лендис. Он видел сэра Уильяма. Тот заинтересовался Мэтью. Время у него распределено по минутам, но все же он велел мне договориться с его секретаршей.
Я позвонил, и секретарша тоже упомянула о времени, но обещала посмотреть, зашуршала бумагой и, наконец, любезно сообщила, что мне повезло — в пятницу в два есть просвет, можно прийти, иначе придется ждать неделями.
Мэри колебалась. Кажется, за последние дни ее нелюбовь к Чокки ослабела; и еще, я думаю, ей не хотелось делить с кем-то Мэтью — как прежде, когда он пошел в школу. Однако присущий ей здравый смысл победил, и мы решили, что в пятницу я повезу Мэтью на Харли-стрит.
В среду было тихо. Мэри отказала только двоим посетителям и еще двоим — по телефону, а в школе прогнали предполагаемого репортера. Правда, сам Мэтью не поладил с Кефером.
Началось, по-видимому, с того, что Кефер на уроке физики сказал, что скорость света — предел и ничто не может двигаться быстрее света.
Мэтью поднял руку. Кефер посмотрел на него.
— О, — сказал он. — Так я и думал. Ну, молодой человек, что вы знаете такого, чего не знал Эйнштейн?
Мэтью уже жалел, что выскочил, и буркнул:
— Это я так… Неважно.
— Нет, важно, — настаивал учитель. — Всякое возражение Эйнштейну чрезвычайно важно. Возражайте!
— Простите, сэр, скорость света — предел только физической скорости.
— Конечно. А что, по-вашему, движется быстрее?
— Мысль, — сказал Мэтью.
Кефер снова посмотрел на него.
— Мысль, милый мой Гор, тоже физический процесс. В нем участвуют нейроны, в клетках происходят химические изменения. Все это занимает время. Его можно измерить в микросекундах. Поверьте, скорость мысли окажется много меньше скорости света. Иначе мы могли бы предотвратить немало несчастных случаев.
— Простите…
— Что такое, Гор?
— Понимаете, сэр… Я, наверное, хотел сказать не «мысль», а «разум».
— Ах вон что? Психология — не моя область. Не объясните ли нам?
— Если вы, сэр, как-нибудь… ну, метнете ваш ум…
— Метну? Быть может, пошлю сообщение?
— Да, сэр. Если вы его пошлете, пространство и время, ну, исчезнут.
— Так, так. Чрезвычайно занятная гипотеза. Вероятно, вы можете это продемонстрировать?
— Нет, сэр, я не могу… — И Мэтью остановился.
— Однако знаете того, кто может? Я уверен, что будет чрезвычайно поучительно, если вы его нам покажете. — Он печально взглянул на Мэтью и покачал головой. Мэтью уставился в парту.
— Итак, — обратился учитель к классу, — ничто в мире (за исключением ума Мэтью Гора) не превышает скорости света. Продолжим урок…

В пятницу я встретил Мэтью на вокзале Ватерлоо. Мы позавтракали и пришли к сэру Уильяму без пяти два.
Сэр Уильям оказался высоким, чисто выбритым, горбоносым, полуседым человеком с темными, зоркими глазами и густыми бровями. На улице я бы принял его за юриста, а не за врача. Сначала мне показалось, что я его где-то видел — быть может, потому, что он был похож на герцога Веллингтона.
Я представил ему Мэтью, мы поговорили немного, и он попросил меня подождать.
— Сколько мне ждать? — спросил я у секретарши.
— Не меньше двух часов: пациент новый, — ответила она. — Приходите после четырех. Мы присмотрим за мальчиком, если он выйдет раньше.
Я пошел к себе на службу, а в пятом часу вернулся. Мэтью вышел в шестом и взглянул на часы.
— Ой! — удивился он. — А я-то думал, что пробыл там всего полчаса.
Тут вмешалась секретарша.
— Сэр Уильям просит прощения, что не может повидаться с вами, у него срочная консультация. Он вам напишет дня через два, — сказала она, и мы ушли.
— Ну как? — спросил я Мэтью в вагоне.
— Он очень много спрашивал. Насчет Чокки он совсем не удивился. И еще мы слушали пластинки, — прибавил он.
— Доктор собирает пластинки? — спросил я.
— Нет, не такие. Это спокойная музыка… добрая, ну, музыкальная. Он спрашивал, а она играла. А когда одна пластинка кончилась, он вынул из шкафа другую и спросил, видел я такую или нет. Я сказал — «нет», потому что она была странная, в черных и белых узорах. Он подвинул стул и говорит: «Сиди здесь, увидишь», и поставил ее. Она зажужжала, а музыки не было. Потом зажужжала громче. То тише, то громче, то тише, то громче, жужжит и жужжит. Я смотрел, как она крутится, а узоры так завихряются, как вода, когда из ванны уходит, только не вниз — просто уходят сами в себя, исчезают. Мне понравилось — как будто вся комната кружится, а я падаю со стула. А потом вдруг все остановилось, и смотрю — играет обыкновенная пластинка. Сэр Уильям дал мне оранжаду, еще поспрашивал и говорит — на сегодня хватит, я и вышел.
Я передал все это Мэри.
— А, гипноз! — сказала она. — Мне это не очень нравится.
— Да, — согласился я. — Но ему видней, что тут нужно.
Мэтью мог заартачиться. Лендису он легко все рассказал, но то случай особый. Чтобы не биться за каждый ответ, сэр Уильям, наверное, решил облегчить им обоим дело.
— М-м… — сказала Мэри. — Что ж, будем ждать его письма.
На следующее утро Мэтью вышел к завтраку усталый, вялый и рассеянный. Попытки Полли завязать беседу он отверг так решительно, что Мэри велела ей замолчать.
— Тебе нехорошо? — спросила она Мэтью, ковырявшегося в корнфлексе.
— Нет. — Мэтью покачал головой. — Мне хорошо. — И он демонстративно набросился на корнфлекс. Ел он так, словно хлопья душили его.
Я пристально смотрел на него и видел, что он вот-вот расплачется.
— Эй, Мэтью! Мне сегодня надо в Чичестер. Хочешь со мной?
Он снова покачал головой:
— Нет, папа, спасибо… Я бы лучше… Мама, можно мне взять бутербродов?
Мэри вопросительно взглянула на меня. Я кивнул.
— Можно. Я после завтрака тебе сделаю.
Мэтью поел еще и ушел наверх.
— Золотое Копытце тоже не ел, когда погиб его друг Глазастик. Очень печально было, — заметила Полли.
— Иди-ка причешись, — сказала Мэри. — Смотреть противно.
Когда она ушла, Мэри сказала:
— Честное слово, это из-за вчерашнего типа.
— Может быть, — согласился я. — А скорее — нет. Он вчера был веселый. И вообще, если он хочет куда-то идти, мы не должны его удерживать.
Когда я вышел, то увидел, что Мэтью кладет альбом, краски и бутерброды в багажник велосипеда. Я понадеялся, что бутерброды выдержат путешествие.
— Ты поосторожней. Помни, что сегодня суббота, — сказал я.
— Помню, — ответил он и уехал.
Вернулся Мэтью в шесть и ушел к себе. К обеду он не спустился. Я спросил Мэри, в чем дело.
— Говорит, что есть не хочется, — сказала она. — Лежит и глядит в потолок. Его что-то мучает.
Я пошел к нему. Он и впрямь лежал, вид у него был измученный.
— Устал, старик? — спросил я. — Ложись совсем. Я тебе принесу поесть.
Он покачал головой:
— Спасибо, папа. Не хочу.
Я оглядел комнату и увидел четыре новые картинки. Все ландшафты. Два стояли на камине, два на комоде.
— Это сегодня? — спросил я. — Можно посмотреть?
Я подошел поближе. На одном я сразу узнал докшемский пруд, на другом был угол пруда, на третьем — вид на деревню и холмы с более высокой точки, а на четвертом — что-то мне незнакомое.
Я увидел равнину. На заднем плане, на фоне ярко-синего неба, тянулась цепь древних на вид холмов, прерывавшаяся какими-то приземистыми, округленными башнями. Посередине, чуть вправо, высилась пирамида — огромная и не совсем правильная, потому что камни (если это вообще были камни) не были пригнаны друг к другу, а, если верить рисунку, громоздились кучей. Я не назвал бы ее сооружением, но и не сказал бы, что это природная формация. За ней извилистой линией располагались какие-то сгустки материи, иначе я их не назову, потому что таких не видел; быть может, это мясистые растения, быть может, — стога, быть может, — хижины, и дело осложнялось тем, что каждый из них отбрасывал по две тени. От левого края рисунка к пирамиде шла ровная, как по линейке, полоска и резко сворачивала к дымке у подножия холмов. Вид был мрачный и цвета невеселые, кроме яркой лазури неба: охряный, тускло-красный, серый. Сразу чувствовалось, что «там» сухо и ужасно жарко.
Я все еще смотрел и дивился, когда услышал сзади всхлипывания. Мэтью с трудом произнес:
— Это последние. Больше не будет.
Я обернулся. Он щурился, но слезы все же текли. Я присел на кровать и взял его руку.
— Мэтью, милый, скажи! Ну, скажи, что с тобой?!
Мэтью втянул носом воздух, откашлялся и выговорил:
— Это из-за Чокки, папа. Он уходит. Навсегда.

Я услышал шаги на лестнице, быстро вышел и плотно закрыл дверь.
— Что с ним? — спросила Мэри. — Болен?
Я взял ее за руку и увел подальше.
— Нет, — сказал я. — Все будет хорошо. — Я повел ее по лестнице вниз.
— Да в чем же дело? — настаивала она.
Здесь, в холле, Мэтью не мог нас услышать.
— Понимаешь, Чокки уходит… освобождает нас, — сказал я.
— Ох, как я рада, — сказала Мэри.
— Радуйся, только смотри, чтоб он не заметил.
Мэри подумала.
— Я отнесу ему поесть.
— Нет. Не трогай его.
— Что ж ему, голодать, бедняге?
— Он… Я думаю, они там прощаются, а это нелегко.
Она, недоверчиво хмурясь, глядела на меня.
— Что ты, Дэвид! Ты говоришь так, как будто Чокки и вправду есть.
— Для Мэтью он есть, и прощаться с ним трудно.
— Все равно голодать нельзя.
Я всегда удивлялся, почему это самые милые женщины не могут понять, как серьезны и тяжелы детские огорчения.
— Позже поест, — сказал я. — Не сейчас.
За столом Полли безудержно и невыносимо болтала о своих пони. Когда она ушла, Мэри спросила:
— Я думала… Как по-твоему, это тот тип подстроил?
— Какой?
— Твой сэр Уильям. Он ведь Мэтью загипнотизировал. А под гипнозом можно внушить что угодно. Предположим, он ему сказал: «Завтра твой друг уйдет навсегда. Тебе будет нелегко с ним прощаться, но ты простишься, а он уйдет, и ты его со временем забудешь». Я в этом плохо разбираюсь, но ведь внушение может вылечить, правда?
— Вылечить? — переспросил я.
— Я хотела сказать…
— Ты хотела сказать, что, как прежде, считаешь Чокки выдумкой?
— Не то чтоб выдумкой…
— А плавание? И потом — ты же видела, как он рисовал на днях. Неужели ты еще считаешь…
— Я еще надеюсь. Все же это лучше, чем одержимость, о которой толковал твой Лендис. А сейчас как будто про нее и речи быть не может. Смотри: он идет к этому сэру, а на следующий день говорит тебе, что Чокки уходит…
Мне пришлось признать, что кое в чем она права; и я пожалел, что мало знаю о гипнозе вообще, а о вчерашнем — в частности. Кроме того, я пожалел, что, изгоняя Чокки, сэр Уильям не сумел провести это как можно менее болезненно.
Вообще я сердился на Торби. Я повел к нему Мэтью для диагноза, которого не услышал, а мне подсунули лечение, о котором я не просил. Чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что он действовал не так, как надо, а, точнее говоря, своевольно.
Перед сном мы зашли к Мэтью — вдруг ему захотелось есть? У него было тихо, он мерно дышал, и, осторожно прикрыв дверь, мы ушли.
Наутро, в воскресенье, мы не стали его будить. Мэтью выполз очень заспанный часам к десяти, глаза у него порозовели, вид стал совсем рассеянный, но аппетит к нему вернулся.
Примерно в половине двенадцатого к дому подъехала большая американская машина, похожая спереди на пианолу. Мэтью, грохоча, скатился по ступенькам.
— Папа, это тетя Дженет! Я бегу, — задыхаясь крикнул он и ринулся к черному ходу.
День выдался трудный. Это было похоже на прием без почетного гостя или на выставку курьезов без главного экспоната. Мэтью знал, что делает. Весь день шла болтовня об ангелах-хранителях (с примерами «за» и «против»), а также о том, что все знакомые художники были весьма неприятными, если не опасными людьми.
Не знаю, когда Мэтью вернулся. Должно быть, он пробрался в дом (и, кстати, в кладовую), а после пролез к себе, пока мы болтали. Когда все ушли, я поднялся к нему. Он сидел у открытого окна и смотрел на заходящее солнце.
— Рано или поздно придется ее увидеть, — сказал я, — но сегодня и впрямь не стоило. Они ужасно расстроились, что тебя нет.
Мэтью с трудом улыбнулся.
Я оглядел комнату и опять увидел те четыре рисунка. Пруд я похвалил, но не знал, говорить или нет о четвертой картинке.
— Это что, по-твоему? — все же спросил я.
Мэтью обернулся.
— Это где Чокки живет, — сказал он и немного помолчал. — Жуткое место, а? Потому ему у нас и нравится.
— Да, место не из приятных, — согласился я. — И жарко там, наверное.
— Днем — жарко. Видишь, сзади что-то вроде пуха? Это озеро испаряется.
— А это что за пирамида? — спросил я.
— Сам не знаю, — признался он. — То мне кажется это — здание, то — город. Трудно немножко, когда нет подходящих слов — ведь у нас такого не бывает.
— А это? — Я имел в виду симметричные ряды холмов.
— Это там растет.
— Где «там»? — спросил я.
Мэтью покачал головой:
— Мы так и не выяснили, где — мы, где — они.
Я заметил, что он употребил прошедшее время, снова взглянул на рисунок, и меня опять поразила его сухая одноцветность и ощущение жары.
— Знаешь что, — сказал я, — прячь его, когда уходишь. Маме он не очень понравится.
Мэтью кивнул:
— Я и сам так думал. Сегодня спрячу.
Он замолчал. Мы смотрели из окна на алый полукруг солнца, перерезанный темными стволами. Наконец я спросил:
— Он ушел, Мэтью?
— Да, папа.
Мы молчали, пока не исчез последний луч. Потом Мэтью всхлипнул, на глазах его выступили слезы.
— Папа, от меня как будто кусок оторвали…
На следующее утро он был невесел и немножко бледен, но в школу пошел твердо. Вернулся усталый; однако неделя шла, и он как будто приходил в себя. К субботе Мэтью совсем оправился. Мы вздохнули с облегчением, хотя каждый имел в виду свое.
— Все, слава богу, прошло, — вздохнула Мэри в пятницу вечером. — Наверное, этот твой сэр все-таки был прав.
— Торби, — сказал я.
— Ладно, Торби. Он ведь тебе объяснил, что это — «переходная фаза». Мэтью создал целый фантастический сюжет, так бывает в его годы, и нам беспокоиться незачем, если это не затянется. По-видимому, все пройдет само собой, и довольно скоро. Видишь, прошло.
— Да, — согласился я, чтоб не спорить. В конце концов, если Чокки ушел, важно ли, ошибся Торби или нет? Честно скажу, во вторник мне было очень трудно читать его письмо. Он писал, что плавать Мэтью умел, но ему мешал безотчетный страх перед водой. Шок снял запреты; однако сознание приписало это постороннему вмешательству. С рисунками — примерно то же самое. Несомненно, у Мэтью в подсознании таилась сильная тяга к рисованию. Она была подавлена — скорей всего из-за каких-нибудь страшных картинок, которые он видел в детстве. Когда его теперешняя выдумка достаточно окрепла, чтобы затронуть и сознание и подсознание и создать между ними мост, тяга эта высвободилась и претворилась в действие.
Объяснял сэр Торби и историю с машиной, и многое другое — в том же духе. И хотя он разобрал не все случаи, которые казались мне важными, я не сомневался, что он мог бы найти объяснение и тут. Я был разочарован, более того — письмо оскорбило меня нарочитой мягкостью и покровительственным тоном. Меня бесило, что Мэри приняла его всерьез; еще больше бесило меня, что события подтверждают его правоту. Теперь я видел, что многого ждал от Торби, а дождался пустой отписки.
А все же — он прав… Чокки действительно исчез, как он предсказывал. Боль действительно утихает, хотя в этом я меньше уверен…
И вот я сказал «да» и терпеливо слушал рассуждения Мэри. Она говорила как можно мягче, что я напрасно усматриваю столько сложностей в новом варианте Пифа. Сама она при этом успокаивалась; и я ей не мешал.

Я всегда верил газетам, убеждавшим нас, что всякие общества (тем более королевские) долго заседают, совещаются, выслушивают свидетелей и взвешивают всё и вся, прежде чем присудить ту или иную награду. Я прикинул, что пройдет с полгода до того, как представленному к награде вручат ее в торжественной обстановке. Но в Королевском обществе плавания все было не так.
Медаль прибыла тихо, по почте, в понедельник утром на имя мистера Мэтью Гора. К сожалению, я не смог ее перехватить. Мэри расписалась за Мэтью, и, когда мы, мужчины, вошли в столовую, пакетик лежал у его тарелки.
Мэтью взглянул на него, окаменел и долго не отрывал взгляда. Потом принялся за корнфлекс. Я тщетно пытался переглянуться с Мэри. Она наклонилась к сыну через стол.
— Что ты не откроешь? — подбодрила его она.
Он посмотрел снова, взгляд его заметался по столу и встретился с выжидательным взглядом Мэри. Медленно, неохотно Мэтью взял нож и взрезал пакет. На стол выпала красная кожаная коробочка. Мэтью снова заколебался, нехотя открыл ее и застыл, глядя на золотой диск, сверкающий на синем бархате.
— Не надо мне… — буркнул он.
На сей раз я поймал взгляд Мэри и едва заметно покачал головой. Нижняя губа Мэтью чуть-чуть отвисла и задрожала.
— Это нечестно!.. — начал он. — Нас Чокки спас… Это неправда, папа…
Он все глядел на медаль, опустив голову. Меня пронзило воспоминание об ударах, которые не забываешь и взрослым. Открыть, что в этом мире воздают почести не тем, кому надо, — как раз такой удар. Ценности сместились, надежное пошатнулось, золото стало медью, правда — неправдой.
Мэтью вскочил и, ничего не видя, выбежал из комнаты. Медаль поблескивала золотом в коробочке на столе.
Я взял ее. По краю, кругом, красовалось полное название общества, потом шли всякие завитушки в довольно современном стиле, а в центре мальчик и девочка, держась за руки, смотрели на восходящее солнце, которое сияло вовсю.
Я перевернул медаль. Та сторона была проще. Надпись, окаймленная лаврами, — и больше ничего.
Наверху:

ПРИСУЖДАЕТСЯ

ниже, другим шрифтом:

МЭТЬЮ ГОРУ

и еще ниже:

ЗА ПОДВИГ

Я протянул ее Мэри. Она внимательно все рассмотрела и положила медаль на место.
— Какой стыд, что он ее так принял!
Я сунул коробочку в карман.
— Жаль, что она пришла сейчас, — сказал я. — Подержу ее, отдам позже.
Мэри, кажется, хотела возразить, но тут явилась Полли, которая очень боялась опоздать в школу. Перед уходом я зашел к Мэтью, но его уже не было, а учебники лежали на столе.
Вернулся он в седьмом часу, сразу после меня.
— Где ж ты был? — спросил я.
— Гулял.
Я покачал головой.
— Знаю, — кивнул он.
Больше мы не говорили. Мы оба все поняли и так.

Глава 10

Несколько дней — до пятницы — событий не было. В пятницу я заработался, пообедал в городе и домой вернулся часам к десяти. Мэри кому-то звонила. Как раз, когда я вошел, она нажимала на рычаг, не кладя трубки.
— Его нет, — сказала она. — Обзваниваю больницы.
Мэри позвонила еще два-три раза; список ее кончился, и она положила трубку. Я достал виски.
— Выпей, — сказал я. — Лучше будет.
Она с благодарностью выпила.
— В полицию сообщила?
— Да. Сначала я позвонила в школу. Он ушел оттуда вовремя. Ну, я позвонила в участок, сказала приметы. Обещали сообщить, если будут новости. — Она выпила еще. — Дэвид, Дэвид! Спасибо, хоть ты пришел. Я себе такое воображала… Знаешь, раньше мне казалось: только бы кончился Чокки! А теперь вот он замкнулся. Ничего не говорит, даже мне… И ушел куда-то в понедельник… Ты не думаешь…
Я сел к ней и взял ее руку.
— Конечно нет. И ты не думай.
— Он так замкнулся…
— Это ведь все-таки удар. Он привык к своему Чокки. Теперь надо как-то приспосабливаться — но он старается…
— Ты правда так считаешь? Ты не утешаешь меня?
— Ну что ты! Если б мы сморозили какую-нибудь глупость, он бы ушел недели две назад, а он и не собирался. Он мучился, бедняга, но уходить не хотел. Это точно.
Мэри вздохнула:
— Дай бог… да, надеюсь, ты прав. Но тогда я совсем ничего не понимаю. Он же знал, что с нами будет. Он же не злой.
— Да, — согласился я. — Это меня и беспокоит.
Утром мы позвонили в полицию; они посочувствовали нам, но ничего нового не сказали.
— Его, наверное, похитили, — предположила Полли. — Подсунут записку, потребуют огромный выкуп.
— Вряд ли, — отвечал я, — да и не можем мы дать огромный выкуп.
Молчание мучило ее, она ерзала и наконец сказала снова:
— Когда похитили Копытце, его хотели сделать боевым пони…
— Помолчи, — сказал я. — А не можешь — иди к себе.
Полли укоризненно взглянула на меня и сердито вышла из комнаты.
— А может, напишем в газеты? — предложила Мэри. — Они так хотели взять у него интервью.
— Сама знаешь, что будет. «Юный художник исчез», «Где ангел?» и прочее.
— Бог с ними, только б его найти.
— Ладно, попробую, — сказал я.
В воскресенье утром зазвонил телефон. Я схватил трубку.
— Мистер Гор?
— Да.
— Моя фамилия Боллот. Вы меня не знаете, но наши дети вместе учатся. Сейчас прочитал в газете. Какой ужас! Как там, ничего нового?
— Ничего.
— Вот что, мой Лоуренс говорит, что видел вашего Мэтью в ту пятницу. Он разговаривал недалеко от школы с каким-то типом в машине — кажется, «мерседес». Лоуренсу показалось, что они спорили. Потом ваш Мэтью сел в машину, и они поехали.
— Спасибо вам, мистер Боллот. Большое спасибо. Я сейчас позвоню в полицию.
— Вы думаете, это… Да, наверное. Ну, они его быстро найдут.
Но они его не нашли. В понедельник газеты писали о нем, радио говорило, телефон звонил все время, а новостей не было.
Никто не подтвердил истории, рассказанной Боллотом, сам он твердо стоял на своем. Расспросы в школе ничего не дали — в тот день никого из мальчиков не подвозили на машине. Значит, это был Мэтью.
Зачем его красть? Для чего? Если бы нам грозили, требовали выкупа, и то было бы лучше. А так — он исчез неизвестно куда, и мы могли думать что угодно. Я видел, что Мэри все хуже и хуже с каждым днем, и с ужасом ждал, что она вот-вот сорвется.
Неделя тянулась без конца. Особенно долгим было воскресенье, а потом…
В девятом часу, во вторник, на перекрестке в Бирмингеме остановился мальчик, воззрился на полисмена и терпеливо ждал, пока тот его заметит. Управившись с потоком машин, полисмен склонился к нему:
— Привет, сынок! Что случилось?
— Простите, сэр, — сказал мальчик. — Я, кажется, заблудился. А это очень жаль, потому что мне не на что вернуться домой.
Полисмен покачал головой.
— Плохо дело, — посочувствовал он. — А где ты живешь?
— В Хиндмере, — ответил мальчик.
Полисмен посмотрел на него с внезапным интересом.
— А как тебя зовут? — осторожно справился он.
— Мэтью, — ответил мальчик. — Мэтью Гор.
— Ах ты черт! — сказал полисмен. — Стой, где стоишь, Мэтью! Стой и не двигайся!
Он вынул микрофон из нагрудного кармана, нажал кнопку и что-то сказал. Минуты через две рядом с ним остановилась полицейская машина.
— Это тебе подали, — сказал полисмен. — Отвезут домой.
— Спасибо вам большое, сэр, — сказал Мэтью, уважавший полицию.

Они привезли его часов в шесть. Мэри позвонила мне, и я поспешил домой. Вызвали мы и Эйкота.
Мэтью, явно подружившийся с полицейскими, пригласил их зайти, но они сослались на служебные обязанности. Тогда Мэтью поблагодарил их, мы их поблагодарили, и они уехали, чуть не столкнувшись со следующей машиной. Водитель отрекомендовался полицейским хирургом, и мы вошли в дом.
Мы выпили; минут через десять доктор Прост что-то мягко сказал Мэри, и она увела Мэтью, несмотря на его заявление, что его уже кормили в полиции.
— Прежде всего, — сказал Прост, когда дверь за ними закрылась, — вы можете наконец успокоиться. Он в полном порядке, мы ничего не нашли. Он даже не напуган. В жизни не слышал о таком безвредном похищении. Вам нечего опасаться, что это подействует на его здоровье или психику. Однако кое-что я должен отметить. Потому я и хотел вас видеть, доктор Эйкот. Первое — ему делали инъекции. Больше десяти, в оба предплечья. Что ему вводили, абсолютно неясно. Повторяю, это не оказало никакого воздействия, состояние — превосходное. И все же надо за ним последить. Беспокоиться нет оснований, тем не менее, доктор, примите это к сведению.
Эйкот кивнул.
— Второе особенно странно. Мэтью убежден, что попал в катастрофу и сломал ногу. Правую. Он говорит, что она была «в гипсе» и там, «в лечебнице», его вылечили новым, ускоренным способом. На ноге действительно есть слабое раздражение — от гипса. Мы сделали рентген ноги, но не нашли и следов перелома.
Он помолчал, хмуро глядя на стакан, потом залпом выпил виски.
— Обращались с ним, по-видимому, прекрасно. «В лечебнице», по его словам, все его любили и успокаивали. По-видимому, они все продумали и всячески старались не напугать мальчика. Ему и в голову не пришло, что его похитили. Он только удивлялся, почему вы с миссис Гор не приходите и не отвечаете на его письма. И еще он удивился, что его высадили в Бирмингеме. Впечатление такое, что кто-то хотел убрать его на десять дней. — Он пристально взглянул на меня. — Если вы знаете или подозреваете кого-нибудь, советую вам сообщить полиции.
Я покачал головой:
— Совершенно не понимаю, зачем его похищали. Чепуха какая-то.
Прост пожал плечами.
— Что ж, другого объяснения придумать не могу. — И больше об этом не говорил, хоть явно со мной не согласился.
Потом врачи посовещались и ушли вместе. Эйкот обещал утром зайти.
Мэтью, Мэри и Полли были на кухне. Видимо, в полиции кормили не очень сытно.
Я сел и закурил.
— Расскажи-ка нам все, Мэтью, — попросил я.
— Еще раз? — испугался он.
— Нам ты не рассказывал, — напомнил я.
Мэтью набрал воздуху.
— Ну, шел я из школы, а этот «мерседес» меня обогнал и остановился впереди. Вышел какой-то дядя и смотрит туда-сюда, как будто что-то ищет, — начал он.
Мужчина увидел Мэтью и вроде бы хотел заговорить с ним, но стеснялся. Однако когда Мэтью проходил мимо, он спросил:
— Простите, не могли бы вы нам помочь? Мы ищем Дэншем-роуд, а здесь нет табличек.
— Пожалуйста, — ответил Мэтью. — Сверните направо, а потом еще через два квартала — налево. Это Олд-лейн, а за перекрестком она называется Дэншем-роуд.
— Спасибо, — сказал мужчина, пошел на место и вдруг обернулся: — А не могли бы вы нам сказать, где тут живет мистер Гор?
Конечно, Мэтью сказал и согласился, чтоб его подвезли. Дальше он помнит только, что проснулся в больнице.
— Почему ты решил, что это больница? — спросила Мэри.
— Ну, очень похоже, — сказал Мэтью. — Я думаю, они как раз такие. Белая кровать и вокруг все белое, пусто и очень чисто. И сестра сидит, тоже очень чистая.
Он понял, что не может пошевелить ногой, а сестра сказала, чтоб он не шевелил, потому что нога сломана, и спросила, не больно ли ему. Он сказал, что не больно. Она сказала «хорошо» и объяснила, что ему кололи какое-то обезболивающее и лечат его новым способом, от которого очень быстро срастаются кости, особенно детские.
Доктора там тоже были, штуки три — в белых халатах, как по телевизору — очень хорошие, веселые. Кололи его все время. Сперва ему не нравилось, а потом ничего, привык. Что поделаешь, ведь ноге-то становилось лучше!
Иногда он скучал, но ему давали книги. Радио у них не было, они так и сказали, зато пластинок было много. Кормили просто здорово.
Одно плохо: что мы к нему не ходили.
— Мы бы сразу пришли! — сказала Мэри. — Мы же не знали, где ты.
— Они сказали, вы знаете, — возразил Мэтью. — А я вам два раза писал.
— Никто нам не сообщал, и писем мы никаких не получали, — сказал я. — А какой их адрес?
— Эпфорд Хауз, Уонерш, под Гилдфордом, — быстро сказал Мэтью.
— Ты в полиции его назвал?
— Да.
Видел он только свою палату. За окном был луг, а дальше — изгородь и высокие деревья. Позавчера сняли гипс и сказали, что все в порядке, завтра он поедет домой.
Выехали они затемно — он не знает, в котором часу, потому что часов там не было. Он попрощался с сестрой. Один доктор, на этот раз без халата, повел его вниз, к машине. Они в нее сели, и доктор сказал, что свет лучше зажечь, а шторку опустить, чтоб шоферу не мешало. Когда машина тронулась, он вынул колоду карт и стал показывать фокусы. Потом достал два термоса: кофе — для себя и какао — для Мэтью. А потом Мэтью заснул.
Проснулся он от холода. Машина стояла, было светло. Он приподнялся и увидел, что никого с ним нет, а машина — не та, другая, и стоит она неизвестно где. Он вышел. По улице шли люди и не замечали его.
Дойдя до угла, он увидел табличку; улицы не запомнил, но очень удивился, что сверху написано: «Город Бирмингем». Перед ним была улица побольше, а прямо напротив — кафе. Он понял, что хочет есть, пошарил в карманах и ничего не нашел. Оставалось одно — посоветоваться с полисменом.
— Правильно, — одобрил я.
— Да… — неуверенно сказал Мэтью. — Правда, они потом очень много спрашивали.
— Домой везли в полицейской машине? — спросила Полли. — Без наручников?
— В трех машинах, — ответил Мэтью. — Сперва в свой участок и там спрашивали. Потом — сюда, в наш, и тоже спрашивали и покормили. А потом — домой.
— Везет тебе! — позавидовала Полли. — Когда украли Копытце, пришлось нанять вагон для лошадей. Это очень дорого.
— Украли… — повторил Мэтью. — А разве… — Он замолчал и глубоко задумался. — Разве меня украли, папа?
— Похоже на то, — сказал я.
— Но ведь они… они… они были очень хорошие. Они меня вылечили. Они совсем не похожи на воров! — Мэтью снова задумался, потом спросил: — По-твоему, все это липа? Я ногу не ломал?
Я кивнул.
— Нет, не может быть, — сказал он. — Гипс правда был и вообще… — Он подумал снова. — Чего меня-то красть? — Он помолчал. — Ты много выложил, папа?
Я опять покачал головой:
— Ничего я не платил.
— Значит, это не похищение, — заключил он.
— Ты устал, — вмешалась Мэри, — поцелуй меня, и бегите оба наверх. Мы к вам зайдем.
Дверь за ними закрылась. Мэри посмотрела на меня. Потом опустила голову на стол и заплакала в первый раз с тех пор, как Мэтью пропал.

Глава 11

Это было во вторник.
В среду доктор Эйкот зашел к нам, как обещал. Он очень внимательно осмотрел Мэтью и сказал, что все в полном порядке и нет никаких оснований пропускать завтра школу.
В этот же день Мэри позвонила своей сестре и сообщила ей, что Мэтью не совсем здоров. Ей пришлось довольно долго объяснять, что ему еще не под силу семейное нашествие.
В четверг Мэтью отправился в школу и вернулся очень гордый — ведь вся страна волновалась о нем; правда, он жалел, что не может рассказать ничего интересного.
Еще в пятницу все было в порядке.
К вечеру Мэри устала и ушла наверх в начале одиннадцатого. Я остался внизу — хотел поработать, чтобы освободить субботу и воскресенье.
В двенадцатом часу я услышал стук в дверь. Мэтью просунул голову в щелку и осторожно огляделся.
— Мама легла? — спросил он.
Я кивнул:
— Уже давно. Да и тебе пора.
— Вот и хорошо, — сказал он и тщательно прикрыл за собой дверь. Он был в халате и шлепанцах, волосы его стояли дыбом, и я подумал, что ему приснился страшный сон.
— Что с тобой?
Он оглянулся, словно хотел проверить, закрыта ли дверь.
— Там Чокки.
Я приуныл.
— А я-то надеялся, что он ушел! — сказал я.
Теперь кивнул Мэтью.
— Он и ушел. А сейчас вернулся. Он хочет тебе что-то рассказать.
Я вздохнул. Так хорошо было думать, что с этим покончено! Однако Мэтью был очень серьезен и немного расстроен. Я закурил сигарету и откинулся на спинку кресла.
— Так, — сказал я. — Что же именно?
Мэтью как будто и не слышал. Он глядел в пространство. Но он заметил, что я помрачнел.
— Прости, папа. Я сейчас. — Он снова уставился в пустоту. Лицо его менялось, он кивал, но молчал — словно я смотрел телевизор с выключенным звуком. Наконец он кивнул последний раз и произнес не совсем уверенно:
— Хорошо. Попробую.
Потом взглянул на меня и объяснил:
— Он говорит, это будет очень долго, если он скажет мне, а я — тебе. Понимаешь, я не всегда могу подыскать слова. Ты понимаешь?
— Кажется, да, — отвечал я. — Многие люди бились над этим. У тебя это вроде перевода. Трудное дело!
— Да, — решительно кивнул Мэтью. — Вот Чокки и считает, что лучше ему прямо говорить с тобой.
— А! — сказал я. — Что ж, пусть попробует. А мне что делать?
— Нет, не как со мной, по-другому. Не знаю почему — наверное, так не со всеми выходит. С тобой не выйдет, и он попробует по-другому.
— Как же? — поинтересовался я.
— Ну, это я буду говорить, то есть — он через меня… Как с рисованием… — не очень связно объяснил Мэтью.
— А… — сказал я, на сей раз неуверенно. Я растерялся, не все понимал, не знал, соглашаться ли. — Не знаю… Ты-то сам что думаешь?..
— Я тоже не знаю, — перебил он. — А вот Чокки знает, что все выйдет, и я ему верю. Он всегда оказывается прав в таких делах.
Мне было не по себе, словно меня втягивали в какое-то сомнительное дело, вроде медиумического сеанса.
— Вот что, — решил я. — Если это долго, ты лучше ложись. Теплее будет.
— Ладно, — сказал Мэтью.
И мы пошли наверх. Он лег, я сел рядом в кресле. Мне было не по себе; я чувствовал, что не надо бы все это допускать и, будь Мэри здесь, она бы воспротивилась. Оставалось одно: надеяться, что в кровати Мэтью сразу заснет.
Он положил голову на подушку и закрыл глаза.
— Ни о чем не буду думать, — сказал он.
— Послушай, Мэтью, — не сразу ответил я, — разве ты сам?.. — Но я не кончил: глаза его открылись снова. Они глядели не на меня, они никуда не глядели. Губы его дрогнули, зашевелились беззвучно, и голос его сказал:
— Говорит Чокки.

Это не было похоже на сеанс. Мэтью не бледнел и дышал ровно, только смотрел в одну точку.
Голос продолжал:
— Я хочу вам кое-что объяснить. Это нелегко, ведь Мэтью не все понимает, а его… — он помедлил, — словарный запас очень простой, небольшой, да и не все слова, что он употребляет, ему понятны. — Голос был его, Мэтью, манера говорить — чужая. Казалось, рекордсмена по бегу заставили бежать в мешке.
Зачарованный, помимо воли, я ответил:
— Говорите. Я постараюсь понять.
— Я хочу поговорить с вами, потому что я больше не вернусь. Вам будет приятно это слышать, а другой половине его родителя… то есть маме… будет еще приятнее. Она меня боится. Она считает, что я порчу Мэтью, и это она зря. Вы понимаете?
— Кажется, да, — осторожно ответил я. — А может, вы лучше скажете мне, кто вы и что и почему вы здесь?
— Я — исследователь, то есть разведчик… миссионер… нет, я учитель. Я здесь, чтобы учить.
— Вот оно что! Чему же именно?
Он помолчал.
— У Мэтью нет для этого слов… он их не понимает.
— Не все вам удается?
— Да, не все. Мэтью слишком молод. Его слова просты для сложных идей. Когда я думаю о математике или о физике, он не понимает. Даже с числами плохо.
Я передаю как можно подробнее нашу беседу, но передать ее дословно нельзя. Простые слова шли легко, на словах посложнее голос нередко запинался. Кроме того, он часто искал слово, находил приблизительно, уточнял, а иногда совсем не мог найти, и мы оставались ни с чем. Наконец, мне приходилось пробиваться сквозь любимые словечки Мэтью, не совсем подходящие к теме: «так», «вроде», «вот», «ну»; и сейчас я передам не точно все, а скорее главное, суть — то, что Чокки хотел рассказать мне и что я понял.
Я догадался сразу, что разговор мне предстоит нелегкий. Мэтью лежал передо мной, говорил, а лицо его не двигалось, глаза глядели в пустоту, он был безжизненней, чем кукла чревовещателя, и смотреть на него было так тяжело, что я не всегда как следует вникал в слова. Чтобы сосредоточиться, я выключил свет. Кроме того, я трусливо надеялся, что в темноте он заснет.
— Слушаю, — сказал я во мрак. — Вы — миссионер, учитель, разведчик. Откуда же вы?
— Издалека.
— Какое же расстояние до тех мест?
— Не знаю. Много, много парсеков.
— О-го! — сказал я.
— Меня послали узнать, что у вас за планета.
— Так, так… А зачем это знать?
— Во-первых, мы хотели выяснить, можно ли извлечь из нее пользу. Понимаете, мы — очень старый народ, наш мир куда старше вашего. Мы давно поняли: чтобы выжить, нам нужны новые планеты. На путешествие со скоростью света уходит слишком много времени. Наугад лететь не стоит. Планет — миллионы, и случайно найти подходящую — бесконечно малый шанс.
И вот мы посылаем разведчика… исследователя… У разума нет массы, и на такое путешествие не нужно время. Разведчик сообщает, что и как. Если он говорит, что планета подходящая, посылают других — проверить. Если и они ее похвалят, астрономы начинают искать, где она. Если до нее не так уж далеко, добраться можно, посылают космический корабль. Это редко бывает. Четыре раза за вашу тысячу лет. И мы нашли всего две планеты.
— Понимаю. А когда же нам ждать вас?
— Ваша планета не подходит. Другой такой нет, здесь очень красиво, но для нас холодно и воды слишком много. И еще есть причины, почему она — не для нас. Я сразу это понял.
— Зачем же вы тут оставались? Почему не искали другой планеты, получше?
Чокки терпеливо ответил:
— Мы — исследователи. Насколько я знаю, мы — единственные исследователи во Вселенной. Мы долго считали, что жизнь может быть только у нас. Потом нашли несколько других таких планет. Еще дольше мы думали, что разум есть только у нас, что мы — крохотный, немыслимый островок разума в пустом, огромном мире… И снова узнали, что ошиблись. Разумная жизнь встречается редко… Очень редко… реже всего. Но это самая большая ценность. Только она дает миру смысл. Она — священна, ее надо беречь. Без нее нет начала, нет конца, ничего нет, кроме бессмысленного хаоса.
Вот мы и должны поддерживать все формы разумной жизни. Мы должны раздувать в пламя любую искру разума. Если разум в оковах — надо сломать их. Если разуму трудно — надо ему помочь. Если разум высок — надо самим поучиться. Потому я и остался.
Все это показалось мне возвышенным, хотя и слегка высокопарным.
— К какой же из этих разновидностей, — спросил я, — вы относите нас?
Голос Чокки, то есть голос Мэтью, ответил сразу:
— У вас разум сдавлен, ему тесно. За последнее время вы сами сломали несколько стенок, и это уже неплохо для вашего возраста. Сейчас вы застряли в колее примитивной техники.
— А мы думаем, что она очень быстро развивается.
— Да. Вы за сто лет неплохо разобрались в электричестве. Но все у вас такое громоздкое, отдача так мала… А ваши двигатели внутреннего сгорания — просто ужас: грязные, вредные, и машины какие-то варварские, опасные…
Я прервал его:
— Вы уже говорили это Мэтью. Но ведь у нас есть атомная энергия.
— В самом элементарном виде. Вы медленно учитесь. А главное — вы еще слишком зависите от Солнца.
— От Солнца?
— Да. Все, что у вас есть, идет от его излучений. Прямое излучение сохраняет вам жизнь, и растит вам пищу, и дает воду; оно могло бы поддерживать вас миллионы лет. Но разуму мало просто выжить. Чтоб развиваться и расти, ему нужна энергия.
Недавно вы научились использовать накопленную энергию вашего Солнца — так называемое горючее — и зовете это прогрессом. Это не прогресс. Прогресс — движение к цели. А какую цель вы поставили?
Вы не знаете. Может быть, вы идете по кругу? Вы и правда по нему идете, истощая свои запасы. Истощите — и очутитесь там, где были до их открытия. Это не прогресс, а мотовство. Конечно, горючее использовать надо. Клад под спудом пользы не приносит. Но использовать — не расточать. С его помощью надо производить другой, лучший вид энергии.
Да, вы имеете некоторое представление об атомной энергии, и вы ее, конечно, изучите глубже. Но кроме нее у вас почти ничего нет на будущее. Вы тратите чуть ли не все, чтобы строить машины, пожирающие энергию все быстрее; а источники ее у вас ограниченны. Конец один, и он вполне ясен.
— Не спорю, — согласился я. — Так что же нам делать?
— Пока не поздно, используйте ваши ресурсы, чтобы овладеть неисчерпаемым источником энергии. Только тогда вы выйдете из порочного круга. Кончится ваше одиночество, увеличатся возможности для творчества — ведь источник бесконечной энергии и возможности дает бесконечные.
— Так… — сказал я. — Более или менее понятно. А что ж это за источник?
— Космическая радиация. Ее можно использовать.
Я подумал и сказал:
— Странно, что в мире, где кишат ученые, никто ею не занимается.
— Странно, что двести лет никто не подозревал о возможностях электричества; так и тут, с иксом.
— С чем?
— У Мэтью нет таких слов. Он не может это понять.
Я опять помолчал, потом спросил:
— Значит, вы — здесь, чтоб подарить нам новый вид энергии. Зачем это вам?
— Я уже сказал. Разумная жизнь редка. Каждая ее форма должна поддерживать другую. Более того, некоторые формы должны дополнять друг друга. Кто знает, какие возможности кроются в них? Сегодня мы поможем вам с чем-нибудь справиться, а позже вы так разовьетесь, что поможете нам или еще кому-нибудь. Использование икса — только начало, мы многому можем вас научить. Но и это освободит ваш мир от многих тягот, расчистит путь.
— Значит, вкладываете капитал в рискованное предприятие?
— Можно сказать иначе: если учитель не хочет, чтоб ученик его догнал, все будет стоять на месте.
Он говорил еще, и тут мне стало скучно. Мне никак не удавалось увести его от общего к частному, очень уж он увлекся своей миссией. А я хотел узнать, почему из миллионов людей он выбрал Мэтью и «вселился» в него. Наконец мне удалось добиться ответа.
Он объяснил, что «миллионы» — сильное преувеличение. Надо было, чтобы в одном человеке совместились несколько свойств. Во-первых, его ум должен принимать сообщения Чокки — а на это способны далеко не все. Во-вторых, он должен быть молод. Дети узнают много необъяснимого из мифов, легенд, сказок и легко примут что-нибудь еще, если оно их не страшит. Люди постарше твердо усвоили, что может быть, а что — не может, и очень пугаются контакта — им кажется, что они сходят с ума. В-третьих, это должен быть разум, способный к развитию — а, как ни странно, и это встречается нечасто. В-четвертых, обладатель разума должен жить в технически развитой стране, где хорошо учат в школах.
Я сказал, что все же не понимаю, чего он добивался. Он ответил, все так же сухо, но в тоне его мне почудилась печаль.
— Я хотел, чтобы Мэтью заинтересовался физикой. С моей помощью он сделал бы огромные успехи. Когда он узнал бы больше, мы нашли бы с ним общий язык. Он понял бы кое-что из того, что я хочу передать ему. Общение шло бы все лучше. Я убедил бы его в существовании икса, он бы начал искать. Конечно, я мог бы давать объяснения только в понятной ему форме. Ну, — он помолчал, — все равно, что специалиста по паровым машинам, который не знает электричества, учить собирать транзистор. Трудно, но возможно, при должном уме и терпении. Если б он доказал существование икса — назовем это космической энергией, — он стал бы величайшим из всех ваших людей. Выше Ньютона и Эйнштейна.
Он подождал, пока я все это переварю. Я переварил и сказал:
— Знаете, Мэтью это не очень подходит. Он не хотел, чтоб его хвалили за спасение Полли. Он бы не принял незаслуженной славы.
— Она бы нелегко ему далась. Он бы много трудился.
— Наверное, но все равно. Да что там, теперь — неважно. Почему вы это бросили? Почему вы уходите?
— Потому что я наделал ошибок. Я провалился у вас. Это — первое мое задание. Меня предупреждали об опасности. Я не слушался. Сам виноват.
Исследователь, разведчик должен быть свободным. Его предупреждали, чтоб он не привязывался, не полюбил того, с кем он в контакте, а главное — сохранял сдержанность. Чокки понимал это в теории, но, когда он связался с Мэтью, оказалось, что сдержанность не входит в число его достоинств. То одно, то другое выводило его из себя. Например, ему многое у нас не понравилось; и он дал волю гневу. Это плохо; а еще хуже, что он этот гнев проявил. Нельзя было вступать в споры с Мэтью и отпускать замечания о здешних машинах, домах или жителях. Следовало просто запомнить, что Мэтью рисовать не умеет, а он помог ему. Нельзя было так давить на Мэтью. И главное — нельзя было привязываться. Как ни жаль, надо было дать ему утонуть…
— Слава богу, — сказал я, — что у вас не хватило сдержанности. А вообще — неужели все это так важно? Конечно, вы привлекли к нему ненужное внимание и нам пришлось помучиться, но особой беды не случилось.
Чокки со мной не согласился. Впервые он почувствовал, что ничего не выйдет, когда Мэтью говорил с Лендисом.
— Он ему слишком много сказал. Только тогда я понял, как много я сам сказал Мэтью, и понадеялся, что Лендис достаточно глуп, чтобы счесть это ребячьей фантазией.
Но Лендис был неглуп. Он очень заинтересовался, рассказал все Торби, и тот заинтересовался тоже.
— Сэр Уильям загипнотизировал Мэтью, — продолжал Чокки, — но не меня. Я слышал все ушами Мэтью и видел его глазами. Сперва сэра Уильяма просто занимали ответы. Потом он насторожился. Он стал спрашивать с подвохом. Он делал вид, что Мэтью говорил ему то, чего тот не говорил. Пытался сбить его, чтоб Мэтью солгал. Когда ловушки не сработали, он остановил пластинку и несколько минут внимательно смотрел на Мэтью. Он волновался все больше, ему становилось все труднее. Когда он наливал себе что-то из бутылки, рука у него дрожала. Он выпивал и снова смотрел на Мэтью недоверчиво и удивленно. Потом решительно поставил стакан, подтянулся и стал действовать холодно и методично. Взял новую пластинку, блокнот, карандаш, закрыл глаза, чтоб сосредоточиться. И тут-то начался настоящий допрос.
Голос на минуту прервался.
— Тогда я понял, что плохи мои дела: работать с Мэтью дальше бесполезно и опасно. Я понял, что должен его бросить, а ему это будет тяжело. Я жалел его, но я знал, что он должен поверить в мой уход. Поверить, что мне надо уйти и я не вернусь.
— Я не совсем понял.
— Мне стало ясно, что сэр Уильям воспользуется своим открытием, сам или с помощью других, — а потом уж пойдет и пойдет… Так и вышло. Мэтью украли. Ему делали разные уколы. И он говорил…
Они его высосали. Каждая моя фраза, каждое мое слово попало на их пленку. И его печаль, и мой уход. Это было достаточно трогательно, чтоб убедить их в моем существовании. Да и не мог он лгать после их уколов…
Они были ничего, неплохие. Не хотели ему зла. Наоборот — он был для них сокровищем, пока им не стало известно, что я ухожу. Они хотели через него узнавать то, чему я буду учить его, — узнавать об энергии, способной изменить мир.
Когда они поняли, что я ухожу, то решили отпустить его — и за ним следить. Они могут схватить его сразу, если я объявлюсь, и будут ждать моего возвращения. Я не знаю, есть ли аппарат в этой комнате; если нет — будет. Но это теперь неважно, я действительно ухожу.
Я прервал его:
— И все-таки я многого не понял. «Они» — кто бы они ни были — держали Мэтью в плену. Они узнали, что он преуспеет в физике, математике и во всем, что вам нужно. Вы ведь этого и хотели — вам нужен канал связи. Вы говорили, что вам надо научить нас использовать эту силу. Что ж, вот вам случай! Они хотят знать, вы — сообщить. А вы бежите… Ерунда какая-то.
Мы помолчали.
— Мне кажется, — ответил Мэтью-Чокки, — что вы не знаете как следует собственной планеты. Повторяю: один скажет другому — и пойдет… У вас есть промышленный шпионаж… есть королевства нефти, газа, электричества, угля, атомной энергии. У каждого свои интересы. Сколько заплатят они за информацию о том, что им угрожает? Миллион… два… три… больше? Кто-нибудь соблазнится… Какое им дело до мальчика? Что значит его жизнь? Что значит, если нужна сотня жизней? Много есть способов…
Об этом я не думал.
— Я говорю вам это потому, что за ним будут следить. Теперь это неважно, но не говорите ему без особой надобности. Неприятно знать, что за тобой следят. Я бы на вашем месте отвадил его от физики, вообще от науки, чтоб им нечего было ждать. Он учится видеть мир… становится художником. Художника они не тронут.
Помните, он не знает, о чем я говорю.
Пора прощаться.
— Вы уходите к себе?
— Нет. У меня еще есть работа здесь. Только теперь мне будет труднее. И времени уйдет больше. Придется действовать тоньше — они и за мной следят.
— Вы думаете, это все же удастся?
— Конечно. Я ведь должен. Придется работать иначе: то там, то сям, идею — одному, миг вдохновения — другому, по крупице, пока они не соберутся все вместе. Это будет нескоро. Может, не при вашей жизни. Но будет… будет.
— Пока вы не ушли, — попросил я, — скажите мне: какой вы, Чокки? Я бы лучше вас понял. Если я дам Мэтью карандаш и бумагу, можно ему нарисовать вас?
Он помолчал и решительно ответил:
— Нет.
— Нет, — повторил голос Мэтью-Чокки. — Даже мне бывает трудно поверить, что у таких, как вы, есть разум. Вы бы удивились еще больше, что разум есть у таких, как я. Нет, лучше не рисовать. — Он помолчал снова. — Попрощаемся.
Я встал. Смутный утренний свет струился сквозь шторы, и я видел, что Мэтью все еще смотрит в пустоту. Я подошел было к нему. Губы его зашевелились.
— Нет, — сказал Чокки его голосом, — оставьте его. Мне нужно попрощаться и с ним.
Я ответил не сразу.
— Ладно, — сказал я наконец. — Прощайте, Чокки.

Глава 12

Мы не будили его все утро. Спустился он к ленчу совсем разбитый, но, к моей радости, спокойный. Позавтракав, он уехал куда-то на велосипеде и вернулся только к ужину — усталый и голодный. Поел и сразу поднялся к себе.
Назавтра, в воскресенье, Мэтью был почти как всегда. Мэри успокаивалась, глядя, как жадно он ест за завтраком. Полли успокоилась тоже, но что-то ее терзало. Наконец она не выдержала:
— Разве мы ничего не будем делать?
— Что именно? — спросила Мэри.
— Ну, сейчас ведь воскресенье. Можно что-нибудь делать. Вот когда Копытце украли, а он потом вернулся, в его честь устроили состязания, — с надеждой подсказала она.
— И он всех победил, да? — выговорил Мэтью, прожевывая булку с мармеладом.
— Конечно! Это ж в его честь, — радостно сообщила Полли.
— Никаких состязаний, — сказал я. — И празднеств тоже не будет. Мы с Мэтью тихо погуляем, а?
— Ладно, — сказал Мэтью.
Мы пошли по берегу реки.
— Он сказал, что уходит, — начал я.
— Да, — ответил Мэтью и вздохнул. — Теперь хоть он все объяснил как следует, а раньше было просто жутко.
Я не стал допытываться, как же он все объяснил. Мэтью снова вздохнул.
— Скучновато будет, — сказал он. — С ним я стал лучше замечать, как и что.
— А ты сам замечай. Мир у нас интересный, есть что заметить.
— Да я замечаю! То есть я теперь больше замечаю. Только скучно одному…
— А ты рисуй, тогда и другие увидят, — предложил я.
— Да, — согласился он. — Не совсем то же, а все-таки…
Я остановился и сунул руку в карман.
— Мэтью, у меня для тебя кое-что есть.
И я протянул ему красную коробочку.
Мэтью помрачнел и не взял ее.
— Возьми, — сказал я.
Тогда он взял и невесело на нее уставился.
— Открой, — сказал я.
Медленно, нехотя, он нажал на кнопку, и крышка поднялась.
Медаль сверкала на солнце решкой кверху. Мэтью взглянул на нее равнодушно или даже с отвращением. Вдруг он застыл, потом нагнулся и не двигался несколько секунд. А затем поднял голову и улыбнулся, хотя глаза его блестели слишком сильно.
— Спасибо, — сказал он. — Ой, папа, спасибо! — И снова наклонился, чтоб рассмотреть получше.
Надпись сделали на славу — как будто всегда так было:

Рассказы

Видеорама Пооли

Однажды я заглянул к Сэлли и показал ей заметку в «Вечерних известиях Уэстуича».
— Что ты на это скажешь? — спросил я ее.
Она, не присаживаясь, прочла статью и недовольно наморщила свой хорошенький лобик.
— Вздор какой-то, — проговорила она наконец.
Почему Сэлли в одно верила, в другое не верила, всегда оставалось для меня загадкой. Поди разбери, с какой стати девушка вдруг отвергает что-то совершенно бесспорное, а потом с пеной у рта отстаивает, к примеру, откровенное надувательство… Как бы там ни было, но это так.
Заметка, озаглавленная «Пинок под музыку», гласила:
«Вчера вечером собравшиеся на концерт в Адамс-холле любители музыки были поражены тем, что во время исполнения одного из номеров с потолка свесились по колено две ноги. Их видел весь зал, и все в один голос утверждают, что это была пара ног, обутых во что-то вроде сандалий. Они несколько минут медленно раскачивались взад и вперед под потолком. Потом, давши пинка в воздух, исчезли и больше не появлялись. Обследование крыши не принесло никаких результатов, и владельцы концертного зала отказываются дать какое-либо объяснение случившемуся». 
— Это уже не первый случай, — сказал я.
— Ну и что с того? — возразила Сэлли, очевидно позабыв, что минуту назад отрицала самую возможность подобных вещей.
— Затрудняюсь сказать, — отозвался я.
— Вот видишь, — заключила она.
Порой у меня возникает чувство, что Сэлли начисто не признает логики.
Впрочем, не одна она: людям хочется, чтобы все кругом было спокойно и привычно. И все же мне стало казаться, что пришло время обстоятельно изучить это дело и что-то предпринять.
Первым — так по крайней мере документально засвидетельствовано — столкнулся с этим явлением некий констебль Уолш. Если до него кто и видел нечто подобное, то, верно, почел это новой разновидностью небезызвестных «чертиков». Но единственное возлияние, которое обычно позволял себе констебль Уолш, состояло всего лишь из кружки крепкого чая с большой порцией сахара, а посему, когда он набрел на торчащую из тротуара голову с едва видимой шеей, он просто застыл на месте и уставился на нее. Но что его особенно поразило, как заявил констебль в участке, куда влетел, пробежав без остановки полмили и долго еще заикаясь от страха, так это что голова поглядела ему вслед.
Спору нет, узреть голову на тротуаре — небольшое удовольствие, тем более в два часа ночи, но, вообще-то говоря, разве не случалось вам в минуту рассеянности поймать на себе укоризненный взгляд трески, которую вы жарите на сковородке? Однако констебль Уолш рассказал еще кое-что. Он утверждал, что голова открыла рот, словно хотела что-то сказать. Даже будь это правдой, ему следовало бы промолчать: каждый знает — трезвому такое не привидится. Но поскольку констебль настаивал на своем, его попросили дыхнуть и, с огорчением установив, что от него не пахнет спиртным, отправили обратно на место происшествия в сопровождении другого полицейского. Никакой головы, а также и следов пролитой или смытой крови там, разумеется, не было. На том, казалось, все и кончилось, вот только в послужном списке бедняги Уолша появилось несколько не особенно лестных пометок, затруднивших его продвижение по службе.

Впрочем, констебль не долго держал первенство. Два дня спустя целый дом обмер от страха, услыхав пронзительные крики миссис Рурк из квартиры № 35 и одновременно вопли мисс Фаррелл, обитавшей над ней. Сбежавшиеся соседи нашли миссис Рурк в истерике: ей привиделось, что с потолка ее спальни свесилась пара ног; а мисс Фаррелл, заливаясь слезами, уверяла, что из-под ее кровати высунулась чья-то рука. Однако при обследовании потолка и пола не удалось обнаружить ничего примечательного, кроме кучи пыли, извлеченной, не к чести мисс Фаррелл, из-под ее кровати.
К этому вскоре прибавились и другие случаи.
Первым привлек мое внимание к происходящему Джимми Линдлен, работавший — если это можно назвать работой — в соседнем со мной отделе. Джимми собирал факты. Фактом в глазах этого бедняги было все, что попадало на страницы газет. Ему было все равно, о чем идет речь, лишь бы о чем-нибудь необычном. Возможно, он от кого-то слыхал, что истина не бывает простой, и поэтому решил, что все, что не просто, истина.
Я привык к его бурным вторжениям и не обращал на них особого внимания, поэтому его первый приход с пачкой вырезок о констебле Уолше и всей этой истории не вызвал во мне горячего интереса.
Но через день-другой мой коллега появился с новой пачкой вырезок. Меня несколько удивило, что он вторично обратился к фактам одного и того же рода, и я отнесся к нему повнимательней.
— Вот. Повсюду — руки, ноги, головы, туловища… Прямо какое-то наваждение. Это неспроста. Тут что-то есть! — возгласил он — его интонации в печати соответствовал бы курсив.
Прочитав часть принесенных им заметок, я был вынужден признать, что на сей раз он открыл неиссякаемый источник необычного.
Один водитель автобуса увидел, что прямо перед ним на дороге торчит человеческое туловище, но тормозить было уже поздно. Когда же он остановил машину и сам не свой вылез из нее, чтоб осмотреть жертву, ее не оказалось. Какая-то женщина высунулась из окна поглядеть, что делается на улице, и увидела под собой чью-то голову, которая тоже смотрела на улицу, только прямо из кирпичной стены. В лавке одного мясника из пола вылезли две руки, которые, как видно, пытались что-то нащупать; через мгновение они исчезли в цементном полу — совершенно бесследно, разумеется, если не считать ущерба, нанесенного торговой репутации мясника. Какой-то каменщик внезапно увидел возле себя странно одетую фигуру, висевшую прямо в воздухе. После этого рабочего пришлось под руки свести вниз и отправить домой. Еще одну человеческую фигуру заметили на пути следования товарного поезда, но когда поезд ее переехал, она точно сквозь землю провалилась.

Пока я просматривал эти и еще некоторые другие заметки, Джимми кипел от нетерпения прямо как сифон с содовой.
— Хм!.. — только и промолвил я.
— Вот-вот, — сказал он. — Что-то тут есть.
— Допустим, — осторожно согласился я, — но что именно?
— Все происшествия не выходят за пределы одной определенной зоны, — многозначительно сказал Джимми и раскрыл передо мной карту города. — Погляди, я здесь отметил все случаи; они, как видишь, произошли недалеко один от другого. Где-то здесь эпицентр. — Теперь его интонация передавала кавычки; он ждал, что на моем лице выразится удивление.
— Вот как? — сказал я. — Эпицентр? Только чего именно?
Он уклонился от прямого ответа.
— Есть у меня одна любопытная идея, — сказал он важно. Каждая новая идея казалась ему любопытной, и тем не менее через час Джимми мог утверждать что-нибудь совершенно противоположное.
— Выкладывай! — сказал я.
— Телетранспортировка! — объявил он. — И ничто другое. Этого следовало ожидать. И вот кто-то этим занялся.
— Хм! — сказал я.
— Ничего удивительного. — Он возбужденно придвинулся ко мне. — А как ты еще это объяснишь?
— Да, но если это телепередача, или телетранспортировка, или что-то еще в этом роде, то где-то непременно должен быть передатчик, ну и какая-то приемная станция, что ли, — возразил я. — И разве возможно, чтоб человека или вещь куда-то передали по радио, а потом воссоздали на старом месте?
— Разве мы что-нибудь знаем об этом? — парировал Джимми. — К тому же в этом отчасти и состоит моя идея об эпицентре. Передатчик находится где-то в другом месте, но его лучи проецируются сюда.
— Если это так, — сказал я, — у твоего аппарата препаршивая настройка. Каково, например, человеку, если во время передачи его разрезает пополам кирпичная стена?
Джимми не выносил таких мелких придирок.
— Так ведь это же только начало. Первые опыты, — возразил он.
Я остался в уверенности, что разрезанному стеной нисколько не легче оттого, что это «первые опыты», однако смолчал.

Как раз в тот вечер я и заговорил об этом с Сэлли, и, пожалуй, напрасно. Дав мне ясно понять, что не верит в чепуху, она объявила, что если это правда, то, наверно, тут просто какое-нибудь новое изобретение.
— И, по-твоему, это «просто новое изобретение»! Да это же целая революция! — вскричал я.
— А что пользы от такой революции?
— То есть? — спросил я.
На Сэлли нашел дух противоречия. Она продолжала тоном человека, привыкшего смотреть правде в глаза.
— Всякому открытию у нас находят только два применения, — объяснила она. — Первое: попроще убить побольше народу. И второе: помочь разным выжигам обирать простаков. Может, когда и бывают исключения, как, например, с рентгеновскими лучами, да только редко. А ты радуешься. Да первое, что мы делаем со всяким открытием, — это приводим его к наименьшему общему знаменателю, а потом множим результат на простейшую дробь. Ну времена! А уж люди!.. Прямо в жар бросает, как подумаешь, что скажут о нас потомки.
— А вот мне все равно. Мы же их не услышим, — возразил я.
Она смерила меня убийственным взглядом.
— Ну конечно! Ответ, достойный двадцатого века.
— И чудачка же ты, — проговорил я. — Ты можешь спокойно говорить глупости, лишь бы они были твои, а не чужие. Для большинства нынешних девушек будущее — это только новый фасон шляпок или очередное прибавление семейства. А там хоть град из расщепленных атомов — им и дела нет: ведь они убеждены, что спокон века на земле не было и не будет особых перемен.
— Откуда ты знаешь, что думают девушки? — возмутилась Сэлли.
— Так мне кажется. А вообще откуда мне знать? — отвечал я.
По всему судя, она настроилась отрицать все, что было связано с этой историей, и я почел за лучшее переменить тему.

Дня через два ко мне опять заглянул мой приятель.
— Он на время прервал свои опыты, — сообщил Джимми.
— Это ты про кого?
— Да про этого, телетранспортировщика. Со вторника никаких сведений. Наверно, догадался, что кто-то напал на его след.
— Ты себя имеешь в виду? — спросил я.
— Может быть.
— Так тебе удалось что-то узнать?
Он нахмурился.
— Во всяком случае, я кое-что сделал. Я нанес на карту места их появлений, и центр пришелся на храм Всех Святых. Я сходил, все там осмотрел, но ничего не обнаружил. И все же я на верном пути, иначе зачем бы ему прятаться?
Этого я не мог ему объяснить. Да и никто другой тоже. Тем более в тот же вечер газета сообщила, что какая-то домохозяйка видела руку и ногу, которые передвигались по стене ее кухни. Я показал эту заметку Сэлли.
— Вот увидишь, все это окажется каким-нибудь новым видом рекламы, — сказала она.
— Не иначе как тайной, — пошутил я. Но, заметив, что в глазах ее снова загорается возмущение, поспешил добавить: — А не пойти ли нам в кино?
Когда мы входили в кинотеатр, небо затянуло тучами; вышли мы уже в ливень. Так как до дома Сэлли не было и мили, а все такси как будто сгинули, мы решили идти пешком. Сэлли натянула на голову капюшон своего плаща, взяла меня под руку, и мы двинулись в путь. С минуту мы молчали.
— Милая, — произнес я наконец, — меня, конечно, можно назвать человеком легкомысленным и беспутным, но разве ты не задумывалась о том, какие здесь открываются возможности для педагогического воздействия?
— Разумеется, — сказала она решительно, но не тем тоном, на который я рассчитывал.
— Словом, — продолжал я настойчиво, — если тебе хочется посвятить себя благородному делу, что может быть лучше, как заняться воспитанием подобной личности? Перспективы громадные…
— Это что, понимать как предложение? — спросила Сэлли.
— «Понимать»!.. Да если б ты знала… Господи!! Что это?! — И я замолк.
Мы шли по Тайлер-стрит. Эта коротенькая улочка была сейчас залита водой и совсем пустынна: кроме нас — ни души. А умолк я потому, что внезапно увидел немного впереди какую-то машину. Из-за дождя я не мог ее толком разглядеть, но мне показалось, что это был маленький грузовичок с низкими бортами, в кузове которого сидело несколько легко одетых людей; он пересек Тайлер-стрит и исчез. Все бы ничего, если бы на Тайлер-стрит выходила хоть какая-нибудь улица… увы, ее не было. Грузовичок просто вынырнул с одной стороны и исчез с другой.
— Ты видела? — спросил я.
— Да, но как он?.. — начала Сэлли и осеклась.
Мы прошли еще немного и достигли того места, где промелькнул грузовичок: по одну сторону от нас была кирпичная стена, по другую — фасады домов.
— Тебе, наверно, показалось, — сказала Сэлли.
— Почему только мне?..
— Но ведь это же невозможно.
— Послушай, дорогая… — начал было я.
Однако в эту минуту из кирпичной стены шагах в десяти перед нами выступила девушка. Мы замерли на месте и уставились на нее.
Не знаю, свои ли у нее были волосы или парик (теперь наука и искусство так усиливают женские чары!), только голову ее увенчивало какое-то подобие огромной золотой хризантемы добрых полутора футов в окружности, а чуть левее середины в волосы был воткнут красный цветок. Голова ее казалась непомерно тяжелой. На девушке было что-то вроде короткой розовой туники, очевидно шелковой, которая выглядела бы уместной в ночном кабаре, но не на мокрой, грязной и темной Тайлер-стрит. Но что меня совсем убило, так это вышитые на тунике узоры. Трудно было поверить, чтоб девушка… Но так или иначе — тут стояли мы, а там — она.
Стоять-то она стояла, да только не прямо на земле, а в нескольких дюймах над ней. Она взглянула на нас обоих, потом уставилась на Сэлли: обе принялись внимательно изучать друг друга. Время шло, а мы все стояли и не двигались. Девушка открыла рот — очевидно, она что-то сказала, но мы не расслышали ни звука. Потом она покачала головой, махнула нам рукой и, повернувшись, ушла в стену.
Сэлли стояла не шевелясь. В своем блестевшем от дождя плаще она походила на некое темное изваяние. Когда она обернулась и на меня из-под капюшона глянуло ее лицо, оно показалось мне каким-то новым. Я обнял ее за плечи, она дрожала всем телом.
— Мне страшно, Джерри, — сказала она.
— Ну что ты, Сэлл. Наверно, все это проще простого, — солгал я.
— Нет, Джерри, тут что-то не то. Ты видел ее лицо? Она же моя копия!
— Да, здорово похожа, — согласился я.
— Понимаешь, ну просто копия. И мне стало страшно.
— Игра света — и все. А в общем ее уже больше нет, — сказал я.
И все же Сэлли была права. Девушка походила на нее как две капли воды. Я потом часто об этом думал.

Утром ко мне пришел Джимми и принес газету. В короткой передовой высмеивались граждане, которые в последнее время видели разные чудеса.
— Наконец-то они высказали свое мнение, — объявил он.
— А тебе как, удалось что-нибудь разузнать? — спросил я.
Он нахмурился.
— Боюсь, я шел по ложному следу. Я и сейчас думаю, что это первые опыты, только передатчик, очевидно, где-то совсем в другом месте. Возможно, его передачи направлены сюда в опытных целях.
— А почему сюда?
— Откуда мне знать? Куда-то он должен был их направить! Сам же передатчик может быть где угодно. — Джимми замер, вдруг пораженный страшной мыслью. — Возможно, речь идет об очень серьезных вещах. Что, если передатчик у русских и они могут телетранспортировать сюда людей или даже бомбы…
— Сюда-то зачем? — настаивал я. — Если бы, скажем, в Харуелл или же Королевский арсенал — дело другое.
— Для опыта, — повторил он.
— Вот разве что, — согласился я. Затем я рассказал ему о девушке, которую мы с Сэлли повстречали накануне. — Мне что-то русские представлялись совсем иначе, — добавил я.
Джимми покачал головой:
— Маскируются. Насмотрелись там у себя за железным занавесом разных иллюстрированных журналов и газет и решили, что наши девушки так ходят. Вот и весь фокус, — закончил он.

На следующий день примерно три четверти всех читателей «Вечерних новостей» написали в редакцию о разных странностях, которые видели, и газета оставила свой шутливый тон. А через два дня город решительно разделился на сторонников, так сказать, классического толкования и нового. Во втором лагере имелись свои раскольники, которые отстаивали идею телетранспортировки против теории стереоскопической передачи или спонтанного молекулярного синтеза; первый лагерь разделился на следующие секты: поборников вторжения духов, адептов телесности обычно бестелесных видений и провозвестников Страшного суда. В жарких спорах частенько было не разобрать, кто действительно что-то видел, а кто от полноты чувств приукрасил дело в ущерб истине.
В субботу мы встретились с Сэлли, чтобы вместе позавтракать. Потом отправились на машине за город — там, среди холмов, было одно местечко, которое, по-моему, на редкость подходило для объяснения в любви. Но когда мы пересекли Хай-стрит, шедшая перед нами машина затормозила. Затормозили и я, и мужчина, ехавший следом за нами. Третья машина затормозила уже в последний момент. По ту сторону перекрестка тоже раздавался характерный скрежет металла. Я поднялся на ноги, чтоб узнать причину остановки, и потянул за руку Сэлли.
— Смотри, опять!
Прямо посреди перекрестка отчетливо вырисовывалось что-то, что с трудом можно было назвать машиной, — оно больше походило на какую-то плоскую тележку или платформу и висело над землей на расстоянии фута. Да-да, висело, я не оговорился. У платформы не было ни колес, ни подпорок. Она просто висела в воздухе. На ней стояли с полдюжины людей в ярких одеждах, похожих не то на рубаху, не то на халат, и с любопытством оглядывали все вокруг. По борту платформы шла надпись: «Видеорама Пооли». Один из мужчин показывал другому на храм Всех Святых; остальные больше смотрели на людей и машины. Полисмен-регулировщик высунул из своей будки изумленное лицо, но тут же взял себя в руки — закричал, засвистел в свисток, опять закричал. Стоявшие на платформе даже не повернулись. Полицейский вылез из будки и двинулся к перекрестку — точь-в-точь вулкан, который нашел наконец куда бы извергнуться.
— Эй! — прокричал он пришельцам.
Те по-прежнему не обращали на него никакого внимания, и только когда он был от них уже в двух ярдах, заметили его, стали подталкивать друг друга локтями, ухмыляться. Полицейский весь побагровел; он принялся бранить их на чем свет стоит, а они продолжали рассматривать его с нескрываемым интересом. Полицейский, взяв в руки дубинку, хотел было схватить юношу в желтой рубахе, но рука его прошла сквозь нарушителя.
Блюститель порядка отступил. Ноздри его раздувались, как у лошади. Стиснув в руке дубинку, он размахнулся и ударил ею по всей компании. Те продолжали смеяться: дубинка свободно прошла сквозь них.
Я готов снять шляпу перед этим полицейским: он не пустился бежать. С минуту он как-то странно глядел на возмутителей спокойствия, потом повернулся и не спеша направился к будке; все так же спокойно он дал машинам сигнал продолжать путь. Ехавший перед нами только того и ждал. Он рванул с места и прошел сквозь платформу. Она успела уйти от меня, иначе я сам бы ей поддал. Сэлли видела, как платформа, описав дугу, исчезла в стене городского банка.
Когда мы подъехали к намеченному месту, погода заметно испортилась, все вокруг выглядело мрачно и совсем не благоприятствовало моим целям, так что мы, покатавшись немножко, повернули обратно и остановились в тихом и уютном ресторанчике у въезда в город.
Мне уже почти удалось начать разговор, о котором я мечтал, когда у нашего столика появился — кто бы вы думали? — Джимми.
— Вот встреча! — вскричал он. — Слыхал, Джерри, что случилось сегодня в центре?
— Да мы сами там были, — ответил я.
— Выходит, Джерри, наши с тобой догадки — так, ерунда. А дело-то покрупней! Эта платформа все прояснила. Техника у них куда выше нашей. Знаешь, кто это, по-моему?
— Марсиане? — предположил я.
Он так и отпрянул, вытаращив глаза.
— Как ты догадался?! — изумленно спросил он.
— А больше некому, — объяснил я. — Только вот непонятно, зачем марсианам путешествовать под вывеской «Видеорама Пооли», — продолжал я.
— А там было так написано? Я этого не знал, — проговорил Джимми.
И он ушел с унылым видом, успев начисто испортить все, что мне с таким трудом удалось наладить.

Утром в понедельник наша машинистка Анна пришла на работу еще более очумелая, чем всегда.
— Ой, что со мной приключилось, страх!.. — затрещала она, едва переступив порог. — Никак не опомнюсь. Я вся была красная как рак.
— Вся-вся? — заинтересовался Джимми.
Она не потрудилась ему ответить.
— Сижу я в ванне и вот поднимаю глаза — мужчина в зеленой рубашке стоит и смотрит. Ну, я, конечно, закричала.
— Еще бы. Конечно! — поддакнул Джимми. — А дальше что было, или нам нельзя…
— Стоит — и всё, — продолжала она. — А потом усмехнулся и ушел… в стену. Ну какой нахал!
— Ужасный! — согласился Джимми. — Так прямо в открытую и усмехнулся?
Анна пояснила, что нахальство его заключалось не только в этом.
— Просто сущее безобразие, — говорила она. — Что ж это будет, если мужчины начнут свободно ходить сквозь стены ванных, где купаются девушки?..
Резонный вопрос, ничего не скажешь.
Тем временем прибыл шеф. Я последовал за ним в кабинет. Видно было, что он чем-то расстроен.
— Что творится в этом проклятом городе, Джерри? — сказал он с возмущением. — Вчера приходит жена домой. А в гостиной две какие-то невероятные девицы. Она, конечно, обвинила меня! Первый скандал за двадцать лет. Пока мы разбирались, девицы исчезли.
Я поахал в знак сочувствия — что еще оставалось.
Вечером я пошел навестить Сэлли и увидел, что она сидит на ступеньках у своих дверей, прямо под дождиком.
— Ты что это? — спросил я.
Она взглянула на меня безнадежно.
— Понимаешь, явились двое. Мужчина и девушка. И ни за что не хотели уходить. Только смеялись надо мной. А потом стали вести себя так, точно меня там нет. Дошли до того, что… Словом, я не выдержала и ушла.
Она сидела несчастная-пренесчастная и вдруг расплакалась.

Ход событий все убыстрялся. Наутро произошло жаркое сражение — вернее, побоище — на Хай-стрит. Мисс Дотрби, представительница одной из именитейших семей Уэстуича, была оскорблена в лучших чувствах появлением на углу Нортгейт четырех взлохмаченных и хихикающих девиц. Но едва она обрела дыхание и глаза ее вернулись в свои орбиты, она тут же постигла свой долг перед обществом: зажала в руке зонтик, точно дедовский меч, и двинулась на врага. Она прошла сквозь его ряды, нанося удары направо и налево, а когда обернулась, то увидела, что девицы стоят и хохочут ей в лицо. Мисс Дотрби напала на них вторично, но те продолжали над ней смеяться. Тогда она принялась что-то бессвязно лепетать, и ее увезли в машине «Скорой помощи».
К концу дня город заполнили возмущенные матроны и растерянные мужи; мэра и полицию одолевали просьбами принять наконец какие-нибудь меры.
Особенно неспокойно было в районе, который Джимми ранее отметил на карте. Вообще-то пришельцы встречались повсюду, но в этих кварталах они ходили толпами — мужчины в цветных рубахах и девушки с немыслимыми прическами и совсем уж немыслимыми узорами на одежде; они выходили под ручку из стен и беззаботно разгуливали среди пешеходов и машин. По временам они останавливались, что-нибудь друг другу показывали, а потом разражались беззвучным хохотом. Что их особенно забавляло, так это наш гнев. Стоило им заметить, что они вас шокируют, как они начинали строить вам рожи и всячески донимать вас, доводить вас до слез, и чем больше вы волновались, тем больше они радовались. Они гуляли, где хотели, проникали в магазины, банки, учреждения и частные квартиры, невзирая на ярость постоянных обитателей. Везде появились надписи «Не входить», но это незваных гостей только смешило.
В центре от них прямо не было прохода, хотя, как выяснилось, они могли двигаться не только на том уровне, что мы. Иногда вам казалось, что они идут по земле или по полу, но где-то рядом другие парили в нескольких дюймах над землей, а еще дальше вы могли встретить и таких, что шли по земле, точно вброд. Очень скоро мы убедились, что они так же не слышат нас, как мы их, и потому не было никакого смысла обращаться к ним или грозить им, а наши объявления лишь возбуждали их любопытство.
На четвертый день в городе воцарился полный хаос. В местах массового нашествия гостей исчезла всякая возможность уединения. В самые интимные минуты они могли пройти мимо вас, тихонько хихикая или фыркая вам в лицо. Хорошо было полиции объявлять, что пришельцы, мол, безопасны, не в силах причинить никому вреда и поэтому лучше всего просто не обращать на них внимания. Бывают такие минуты, когда не у всякого хватит выдержки взять и отвернуться от толпы хохочущих юнцов и девиц. Даже такой мирный человек, как я, временами впадал в ярость, а уж разные там женские комитеты и общества охраны — те вообще пребывали в состоянии вечной истерики.
Слухи о нашем положении начали распространяться по стране, но от этого нам слаще не стало. В город хлынули любители сенсаций. От них некуда было деться. По улицам поползли провода кинокамер, телекамер и микрофонов, а фоторепортеры только и делали, что сновали вокруг и щелкали затворами своих аппаратов и, будучи отнюдь не бесплотны, мешали нам не многим меньше пришельцев.
Однако нам предстояли еще более серьезные испытания. Мы с Джимми оказались свидетелями нового поворота событий. Мы шли завтракать в кафе и, следуя инструкции, старались всеми силами не замечать пришельцев — шли сквозь них, и всё. Джимми был мрачен. Ему пришлось отказаться от всех своих теорий: они одна за другой рушились под натиском фактов. Уже подходя к кафе, мы заметили на Хай-стрит беспорядочное скопление машин, двигавшихся в нашу сторону, и решили обождать. Через минуту из потока машин вынырнула одна, ехавшая со скоростью шести-семи миль в час. Это скорее была не машина, а платформа, вроде той, которую мы с Сэлли видели на перекрестке в прошлую субботу, только пошикарней. У нее были разноцветные, еще блестевшие красной, желтой и синей краской борта, а внутри — сиденья, по четыре в ряд. Большинство пассажиров составляла молодежь, но попадались и люди постарше, одетые в более сдержанные костюмы все того же фасона. За передней платформой двигалось с полдюжины других. На бортах платформ можно было прочесть:

ВЗГЛЯД НА ПРОШЛОЕ.
ВИДЕОРАМА ПООЛИ — ВЕЛИЧАЙШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ ВЕКА.

КУРС ИСТОРИИ БЕЗ ВСЯКОЙ ЗУБРЕЖКИ ЗА ОДИН ФУНТ.
ТАК ЖИЛА ВАША ПРАПРАБАБУШКА.

ДВА ШАГА — И ВЫ В СТАРОМ СМЕШНОМ ДВАДЦАТОМ ВЕКЕ.
ЖИВАЯ ИСТОРИЯ СО ВСЕМИ УДОБСТВАМИ.
СМЕШНЫЕ МОДЫ, ДРЕВНИЕ ОБЫЧАИ.

ВЕСЬМА ПОУЧИТЕЛЬНО! ИЗУЧАЙТЕ ПРИМИТИВНЫЕ НРАВЫ И ОБРАЗ ЖИЗНИ.

ЗАГЛЯНИТЕ В РОМАНТИЧНЫЙ ДВАДЦАТЫЙ ВЕК — БЕЗОПАСНОСТЬ ГАРАНТИРУЕТСЯ.

ИЗУЧАЙТЕ СВОЕ ПРОШЛОЕ, ПОВЫШАЙТЕ КУЛЬТУРУ — СТОИМОСТЬ ЭКСКУРСИИ ОДИН ФУНТ.

КРУПНАЯ ПРЕМИЯ ТОМУ, КТО ОПОЗНАЕТ СВОЮ ПРАБАБУШКУ ИЛИ ПРАДЕДУШКУ.

Пассажиры с удивлением глазели по сторонам и порой прямо-таки давились от смеха. Кое-кто из юношей тыкал в нас пальцем и, по-видимому, отпускал на наш счет разные шуточки: спутницы их так и покатывались от беззвучного хохота. Другие сидели развалясь и уплетали какие-то крупные желтые плоды. Временами они поглядывали вокруг, но больше были заняты своими соседками, которых обнимали за талию. На задке предпоследней платформы стояло:

ТАК ЛИ ДОБРОДЕТЕЛЬНА ВАША ПРАПРАБАБУШКА, КАК ОНА УТВЕРЖДАЛА?
СПЕШИТЕ УЗНАТЬ ТО, О ЧЕМ В СЕМЬЕ НЕ РАССКАЗЫВАЛИ.

А на последней:

ЛОВИТЕ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ, ПОКА ОНИ НЕ НАЧАЛИ ПРЯТАТЬСЯ.
УЗНАВАЙТЕ ТАЙНЫ — ЭТО ПОМОЖЕТ ВАМ ВЫИГРАТЬ ПРИЗ!

Платформы проехали, а мы, пешеходы, стояли и переглядывались в изумлении. Говорить, как видно, никому не хотелось.
Этот торжественный выезд был, по-моему, чем-то вроде парада, ибо позднее, хоть я и не раз встречал платформы, до отказа набитые любителями впечатлений и шедшие под лозунгами:

ИСТОРИЯ — ЭТО КУЛЬТУРА. РАСШИРЯЙТЕ СВОЙ КРУГОЗОР — ВСЕГО ЛИШЬ ОДИН ФУНТ.

или:

УЗНАВАЙТЕ ПОДНОГОТНУЮ ВАШИХ ПРЕДКОВ!

во всяком случае, о подобных парадах я больше не слышал.

В мэрии рвали на себе последние волосы и продолжали увешивать город объявлениями о том, что запрещается делать туристам, но те только смеялись, и дела шли все хуже и хуже. Пешие туристы взяли за обычай подбегать и заглядывать вам в лицо; сверившись с книгой или газетой, которую носили с собой, они в раздражении кидались за кем-нибудь другим. Я пришел к выводу, что за меня не давали ни гроша.
И все же надо было работать. Раз уж мы не могли справиться с незваными гостями, приходилось их терпеть. Многие семьи уезжали за город, чтоб сыскать покой и уберечь дочек от влияния новой моды и прочих соблазнов, но большинство из нас должно было как-то тянуть обычную лямку. Почти все встречные глядели хмуро и озадаченно. Исключение составляли одни пришельцы.
Как-то вечером, недели через две после торжественного проезда платформы, я зашел за Сэлли. Когда мы с ней вышли из дому, то увидели, что чуть подальше на улице идет драка. Две девицы, чьи головы походили на раззолоченные плетеные шары, сцепились, как две кошки. Один из стоявших рядом юношей самодовольно поглядывал вокруг, остальные подзадоривали соперниц. Мы повернули в другую сторону.
— Совсем чужой стал город, — проговорила Сэлли. — Даже дома от них не спрячешься. Что бы им убраться и оставить нас в покое. Мерзкие создания!.. Видеть их не могу!
У самого входа в парк мы набрели на хризантемоволосую малютку, которая сидела ни на чем и горько-прегорько плакала. Сэлли тут же смягчилась.
— Может, они не такие уж злые, ну хотя бы некоторые. Тогда зачем они устроили из нашей жизни какой-то цирк?
Мы сыскали скамейку и сели на нее полюбоваться закатом. Мне хотелось куда-нибудь увезти Сэлли отсюда.
— А наверно, красиво сейчас на холмах, — сказал я.
— Жаль, что мы не там, Джерри, — вздохнула она.
Я взял ее руку; она не отняла ее.
— Сэлли, дорогая… — начал я.
Но не успел я закончить фразу, как откуда-то появились двое туристов, мужчина и девушка, и заняли позицию напротив нас. Вот когда я пришел в ярость. Ну пусть себе ездят по городу на своих платформах, неужто же надо хорониться от этих пеших гостей и здесь, в парке, где для них нет — по крайней мере не должно быть — ничего интересного. Но эта парочка, видно, сыскала что-то интересное и без всякого стеснения уставилась на Сэлли. Она выдернула свою руку из моей. Пришельцы стали о чем-то совещаться. Мужчина открыл папку, которую держал под мышкой, и вынул оттуда какой-то листок. Они взглянули на него, на Сэлли, опять на листок.
Это уж было слишком. Я встал и, пройдя сквозь них, заглянул в листок. Удивлению моему не было предела. То была страница наших «Вечерних новостей», очевидно взятая из какой-то очень старой подшивки. Истрепанная, с полувыцветшей печатью, она, чтобы не рассыпаться, была с обеих сторон заклеена каким-то тонким, прозрачным пластиком. Я не заметил числа, но это и понятно: я смотрел туда же, куда смотрели они, а с фотографии на меня смотрело улыбающееся лицо Сэлли. На каждой руке у нее было по малютке.
Я успел прочесть лишь заголовок: «У супруги городского советника — двойня». Тут они сложили газету и опрометью кинулись к выходу. Летят за своим проклятым призом, подумал я, чтоб им подавиться!
Я вернулся к Сэлли и сел с ней рядом. Разумеется, эта фотография испортила все дело. «Супруга городского советника» — каково!
Ей, конечно, хотелось знать, что я прочел в газете, и мне пришлось что-то соврать, чтобы выкрутиться.
Мы сидели на скамейке, молчаливые и мрачные.
Мимо проехала платформа, на которой красовалось:
ОБРАЗОВАНИЕ БЕЗ УСИЛИЙ.
КУЛЬТУРА В УСЛОВИЯХ ПОЛНОГО КОМФОРТА.
На наших глазах она прошла сквозь решетку парка и влилась в уличное движение.
— Пойдем домой, — предложил я.
— Пойдем, — грустно ответила Сэлли.
Провожая ее домой, я все сокрушался, что не заметил дату выпуска.
— Между прочим, у тебя нет какого-нибудь знакомого советника? — спросил я ее как бы невзначай.
Сэлли удивилась.
— Есть один. Мистер Фэлмер, — сказала она как-то неуверенно.
— Он что, молод? — осведомился я небрежным тоном.
— Что ты! Он такой старый. Я, собственно, знаю не его, а его жену.
— Вот как!.. А какого-нибудь молодого не знаешь?
— Кажется, нет. А что?
Я промямлил что-то насчет того, как нужны нам в подобный момент молодые люди с головой.
— Молодые люди с головой не идут в городские советники, — возразила Сэлли, глядя на меня.
Возможно, ей в самом деле не хватало логики, но она умела подбодрить человека. Вот если б мне еще найти разгадку всей этой истории!
На следующий день город снова лихорадило. Город негодовал. Дело в том, что накануне в храме Всех Святых шла вечерняя служба. Но едва священник взошел на кафедру и открыл рот, чтобы произнести небольшую проповедь, в церкви появилась платформа с надписью:
НЕ ЭТОТ ЛИ МАЛЬЧУГАН ВАШ ПРАПРАДЕДУШКА?
ЗАПЛАТИТЕ ФУНТ, И ВЫ СМОЖЕТЕ ЭТО ВЫЯСНИТЬ.
Платформа остановилась против аналоя. Священник молча глядел на нее с полминуты, а потом хватил кулаком по пюпитру.
— Нет, это невыносимо! — завопил он. — Не начну, пока эта штука не выедет!
И замер, вперив сверкающий взор в платформу.
Прихожане последовали его примеру.
На платформе с явным нетерпением ожидали начала представления. Видя, что оно задерживается, туристы, чтоб скоротать время, принялись откупоривать бутылки и угощаться фруктами. Священник продолжал смотреть на них испепеляющим взглядом. Служба все не начиналась, туристам сделалось скучно. Юноши стали щекотать девиц, девицы захихикали. Несколько человек горячо убеждали в чем-то сидевшего впереди мужчину. Спустя минуту он кивнул, и платформа уплыла через южную стену.
Первый раз мы взяли верх. Священник вытер лоб, откашлялся и произнес лучшую свою проповедь на тему: «Города в долине».

Но как ни возмущались отцы города, нам от этого было не легче. Планов, конечно, хватало. Один из них принадлежал Джимми и состоял в том, чтобы с помощью ультравысоких или инфранизких волн развеивать изображение туристов. Возможно, в ходе подобных опытов нам бы и удалось что-то сыскать, но время не ждало. А попробуйте повоевать с врагом, когда он всего-навсего стереоскопическое изображение и вы понятия не имеете, как воспрепятствовать его передаче. Сама передача происходит не там, где вы ее видите, а в каком-то совершенно неизвестном вам месте — как туда доберешься? То, что вы видите, не способно чувствовать, оно не ест, не спит, не дышит…
И вот, когда я стал раздумывать над тем, что же оно все-таки способно испытывать, тут-то меня и осенило. Я был поражен — ведь до чего просто! Я схватил шляпу и кинулся в мэрию.
Осаждавший мэрию поток возмущенных, недовольных и одержимых разными планами лиц весьма затруднил туда доступ, и все же я наконец пробился к одному чиновнику, который выслушал меня внимательно, хотя и недоверчиво.
— План ваш не многим понравится, — заявил он.
— Пускай. Нам ведь нечего терять. К тому же это пойдет на пользу местной торговле.
Лицо его заметно просветлело. А я наседал:
— Ведь у мэра несколько ресторанов, а уж владельцы гостиниц, пивных и закусочных, те просто возликуют.
— Что и говорить, — согласился чиновник. — Попробуем предложить им ваш план. Пойдемте.
Последующие три дня мы с утра до ночи разрабатывали мой план. На четвертый приступили к его осуществлению. Ранним утром на все дороги вышли люди и перекрыли въезды в наши муниципальные пределы, а потом водрузили у их границ огромные щиты, на которых красным по белому было написано:

УЭСТУИЧ — ГОРОД, СМОТРЯЩИЙ В БУДУЩЕЕ. ПОСЕТИТЕ — УВИДИТЕ. СМОТРИТЕ, ЧТО БУДЕТ.
НЕ ГОРОД — ЧУДО ВЕКА (С ПРИЕЗЖИХ ДВА ШИЛЛИНГА ШЕСТЬ ПЕНСОВ).

В то же утро были запрещены все телевизионные передачи из Уэстуича, а в столичных газетах появилась серия объявлений:

ВЕЛИКОЛЕПНО! ОРИГИНАЛЬНО! ПОУЧИТЕЛЬНО! УЭСТУИЧ ПРЕДЛАГАЕТ ЕДИНСТВЕННО ВЕРНУЮ ПАНОРАМУ БУДУЩЕГО!

ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ ЗНАТЬ:
ЧТО БУДЕТ НОСИТЬ ВАША ПРАПРАПРАВНУЧКА, КАК БУДЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ ВАШ ПРАПРАПРАВНУК, ЧТО БУДЕТ МОДНО В ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМ ВЕКЕ, КАК ПЕРЕМЕНЯТСЯ ОБЫЧАИ,
ПОСЕТИТЕ УЭСТУИЧ И ВЗГЛЯНИТЕ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ!
ВАМ ОТКРЫТА ПЕРСПЕКТИВА ИСТОРИИ.
БУДУЩЕЕ ЗА ДВА ШИЛЛИНГА ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

Мы полагали, что происходящее у нас всем известно, и потому не стали вдаваться в подробности, однако поместили в иллюстрированных газетах несколько реклам, рассчитанных на любителя.

УЭСТУИЧ.
ПАРАД КРАСОТОК!
ЖЕНЩИНЫ БУДУЩЕГО.
СМЕЛЫЕ МОДЫ — ВОЛЬНЫЕ МАНЕРЫ.
ИЗУМИТЕЛЬНО! ДОСТОВЕРНО!
СО ВСЕЙ ОТКРОВЕННОСТЬЮ!
СТИЛЬНЫЕ ДЕВОЧКИ НА ВСЕ ВКУСЫ ЗА ДВА ШИЛЛИНГА ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

И так далее и тому подобное. Кроме того, мы закупили в отделах новостей достаточно места для своей рекламы, чтобы привлечь тех, кто считает, что руководствуется во всем психологическими, социальными и прочими высокими мотивами.
И они прикатили.
К нам и раньше приезжало немало охотников за сенсацией, но стоило им узнать, что за это назначили цену, как число прибывающих резко возросло, и чем больше их становилось, тем мрачнее смотрел казначей Городского совета — отчего, мол, не догадались спрашивать за въезд по пять, а то и по десять шиллингов.
Через несколько дней нам пришлось построить на всех пустырях и кое-где в окрестных полях автомобильные стоянки и еще пустить специальный автобус до города для тех, кто там остановился. Улицы были забиты приезжими, которые собирались толпами и приветствовали свистом, гиканьем и шутками каждую платформу Пооли и каждого пешего туриста, так что местные жители попросту засели дома и там копили свою ярость.
Наш казначей уже начал тревожиться, как бы нас не обложили налогом на развлечения. Мэра с каждым днем все больше и больше заваливали жалобами, но он был так занят снабжением своих ресторанов пивом и едой, что не мог уделить жалобщикам ни минуты. И тем не менее я стал опасаться, что этот Пооли нас все-таки выживет. Легко было заметить, что туристам из будущего не по вкусу весь этот гам-тарарам — он изрядно мешал охоте за призами, — однако они продолжали бродить по городу, да еще к ним прибавились приезжие, которые поднимали несусветный шум и бесновались почти до утра. Терпение жителей иссякло, назревала буря.
К концу недели, когда кое-кто из нас стал подумывать, уж не лучше ли, пока не поздно, отлучиться на время из Уэстуича, обнаружилась первая брешь: чиновник из мэрии позвонил мне и сказал, что он видел несколько платформ, на которых было много пустых мест.

На следующий вечер я вышел на один из их излюбленных маршрутов, чтобы самому на все поглядеть. Я застал там большую, уже успевшую угоститься толпу — люди обменивались шутками, пихались и толкались локтями, — впрочем, ждать пришлось не долго. Из фасада кафе «Коронация» чуть наклонно выплыла платформа с надписью:

ВОСХИТИТЕЛЬНАЯ РОМАНТИКА XX ВЕКА ЗА ПЯТНАДЦАТЬ ШИЛЛИНГОВ.

На платформе было с полдюжины свободных мест.
Появление платформы было встречено общим ликованием и пронзительным свистом. Водитель с полным безразличием повел машину прямо сквозь толпу. Пассажиры на платформе выглядели менее уверенно, чем прежде. Иные из них вели с нами немую перепалку; они смеялись и на каждый жест, каждую гримасу отвечали тем же. Хорошо еще, что их девицы не могли слышать того, что кричала им толпа; впрочем, некоторые жесты были достаточно красноречивы. Сомневаюсь, что было очень приятно проезжать сквозь толпу мужчин, ведущих себя подобным образом. К тому моменту, когда платформа миновала скопление народа и готовилась скрыться в фасаде универмага, большинство туристов уже перестало бодриться, а некоторые совсем помрачнели. Глядя на их лица, я подумал, что Пооли, наверно, нелегко будет отстаивать познавательную ценность своих начинаний перед депутацией недовольных.
В следующий вечер на платформах было больше пустых мест, чем занятых; говорили также, что стоимость экскурсии снизилась до десяти шиллингов.
Через день платформы не появились вовсе, и мы только и делали, что возвращали въездную плату и отбивались от требований оплатить расход бензина.
Не появились они и на следующий день, и на третий день, так что нам оставалось лишь произвести генеральную уборку Уэстуича. В общем, если не считать приобретенной городом печальной славы, которую предстояло изживать годами, вся эта история была теперь позади.
Так мы, по крайней мере, считали. Но Джимми утверждал, что это заблуждение. Он был уверен, что они лишь подработали фактор видимости — из-за него и вышла вся неприятность, — и теперь, верно, снова разъезжают по нашему и другим городам.
Что ж, возможно, он прав. Кто поручится, что этот Пооли или какой-нибудь его преемник не устраивает сейчас увеселительные экскурсии по всему белому свету и по всей истории вдоль и поперек? Но мы их не видим и, поскольку они скрыты от нас, не больно тревожимся.
Так или иначе, мы, как могли, справились с Пооли. Правда, для этого пришлось пойти на крайние меры. Даже настоятель храма Всех Святых понял это, оттого, без сомнения, и начал свою благодарственную проповедь словами: «Беспримерно и поразительно, братья, действие пошлости…»
Поскольку все уладилось, я нашел наконец время навестить Сэлли. Она была веселей, чем в последние дни, и поэтому еще привлекательней. Кажется, она тоже была рада меня видеть.
— Привет, Джерри, — сказала она. — Я только что читала в газете, как мы обязаны тебе тем, что избавились от них. Нет, право, ты молодец!
Еще недавно я, верно бы, растаял от этих слов, но сейчас во мне словно что-то замкнулось. Я то и дело вспоминал ее с близнецами на руках и ломал себе голову, как они там очутились.
— Ничего особенного, дорогая, — ответил я сдержанно. — Любой бы придумал.
— Возможно. Только люди почему-то другого мнения. Знаешь, Джерри, что я сегодня слышала? Они хотят просить тебя баллотироваться в Городской совет.
— Меня — в совет? Вот комедия… — начал было я и замолк. — Но если… Значит, тогда меня станут называть советником, да?
— Ну, наверно, — ответила она, с удивлением глядя на меня.
Кажется, все начало проясняться.
— Сэлли, дорогая… любимая… Я давно собирался сказать тебе одну вещь… — забормотал я.

Хроноклазм

Первая весть о Тавии осталась практически незамеченной. Престарелый, совершенно незнакомый джентльмен подошел ко мне как-то утром на Плитон-Хай-стрит. Он приподнял шляпу, чуть поклонился, так что даже показалось на миг, что он иностранец, затем вежливо представился:
— Меня зовут Дональд Гоби. Доктор Гоби. Буду очень признателен, сэр Джеральд, если вы уделите мне несколько минут вашего времени. Извините, что беспокою вас, но мое дело отличается некоторой срочностью и существенной важностью.
Я внимательно посмотрел на него и ответил:
— Думаю, что здесь какая-то ошибка. У меня нет никакого титула, тем более рыцарского звания.
Похоже, он смутился.
— Неужели. Извините. Такое сходство! Я практически был уверен, что вы сэр Джеральд Латтери.
Теперь уже мне стало неловко.
— Меня действительно зовут Джеральд Латтери, — согласился я, — но «мистер», а не «сэр».
Он немного замешкался, недоумевая.
— Боже мой! Ну конечно. Как глупо с моей стороны. Мы можем, — он осмотрелся, — можем пойти куда-нибудь, чтобы переговорить с глазу на глаз?
Я засомневался, но быстро взял себя в руки. Очевидно, что это был образованный и благовоспитанный джентльмен. Возможно, даже юрист. И конечно, не мошенник или кто-либо из подобного рода людей. Мы стояли рядом с «Быком», поэтому я повел его в бар. К счастью, там практически никого не было. Он отказался от выпивки, и мы чинно сели за столик.
— Итак, что вас беспокоит, доктор Гоби? — спросил я.
Он помолчал, явно испытывая определенную неловкость. Затем начал говорить, задыхаясь от волнения:
— Это касается Тавии, сэр Джеральд… то есть мистер Латтери. Думаю, что вы, возможно, не отдаете себе отчет, к каким последствиям может привести вся эта ситуация. Ответственность лежит не только на мне, вы же понимаете, хотя это все меня очень тревожит… Важно, что результаты могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Она действительно должна вернуться, прежде чем будет причинен значительный, необратимый вред. Должна, мистер Латтери!
Я внимательно наблюдал за ним. Его искренность была совершенно неподдельной, а смятение, несомненно, подлинным.
— Но, доктор Гоби… — начал я.
— Понимаю, что она может значить для вас, сэр, однако я умоляю вас убедить ее. Не только ради меня и ради ее семьи, но ради всеобщего блага. Ведь нужно быть очень осторожным, результаты самого незначительного поступка могут оказаться непоправимыми. Должен быть порядок, гармония; их просто необходимо сохранить. Одно лишь семя упадет не на свое место — и кто сможет сказать, что из него вырастет? Поэтому я заклинаю вас убедить ее…
Я прервал его, говоря предельно вежливо, так как, с чем бы это ни было связано, очевидно, он принимал все близко к сердцу.
— Одну минуту, доктор Гоби. Думаю, что здесь какая-то ошибка. Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.
Он осекся. Выражение его лица стало совсем растерянным.
— Вы… — начал он, затем остановился, нахмурившись. — Вы хотите сказать, что еще не встречались с Тавией?
— Насколько я знаю, не встречался. Я даже никогда не слышал о ком-либо, кого зовут Тавией, — уверил я его.
Он внезапно сник, и мне даже стало несколько жаль его. Я попросил повторить мой заказ. Наконец доктор замотал головой и немного пришел в себя.
— Мне так неловко, — сказал он. — Естественно, произошла ошибка. Примите мои извинения, мистер Латтери. Конечно же вы решили, что я немного не в своем уме, к сожалению. Очень трудно объяснить. Прошу вас забыть обо всем сказанном мною.
Он встал и ушел, жалкая и беспомощная фигура. Я оставался несколько озадаченным, но в течение следующего дня-двух я, как мне думалось, выполнил его просьбу.
Впервые я встретил Тавию несколькими годами позже и, конечно же, не знал, что это была она.
Я только что вышел из «Быка». На Хай-стрит было довольно многолюдно, но как только я взялся за ручку дверцы моего автомобиля, то понял, что один из прохожих остановился на месте как вкопанный и наблюдает за мной. Я поднял взгляд, и наши глаза встретились. Мои с ее светло-карими.
Она была высокой и статной, а еще привлекательной — в ней было нечто большее, чем простая девичья миловидность. Я смотрел на нее, не в силах отвести глаз.
Она была одета в обычную твидовую юбку и темно-серый вязаный джемпер. Однако ее обувь казалась весьма странной: изысканная, но на низких каблуках, она совершенно не подходила к остальной одежде. Что-то еще смутило меня в ее внешности, хотя я сперва не понял, что же именно. Только гораздо позже я решил, что, должно быть, дело было в ее прическе. То, как она уложила свои волосы, очень ей шло, но было совершенно не ко времени и не к месту. Вы можете возразить, что волосы — это всего лишь волосы, просто каждому парикмахеру присущ собственный стиль, но это не так. Текущая мода со временем сменяется другой, наступает очередной период, возникает новый стиль, достаточно просто взглянуть на фотографию тридцатилетней давности. Так что ее волосы, как и ее туфли, совершенно не соответствовали наряду.
Несколько секунд она стояла, замерев на месте, с самым серьезным выражением лица. Затем, как будто не совсем придя в себя, она шагнула вперед, чтобы перейти дорогу. В этот момент пробили часы на здании рынка. Она посмотрела на них и внезапно сильно встревожилась. Она повернулась и побежала по тротуару, словно Золушка, пытавшаяся успеть на последний автобус.
Я сел в машину, недоумевая, с кем эта девушка могла меня перепутать. Ведь я раньше никогда ее не видел, в чем готов был поклясться.
На следующий день ко мне обратился бармен в «Быке», ставя передо мной пинту пива:
— Мистер Латтери, о вас справлялась молодая девушка. Она нашла вас? Я сказал ей, где вы живете.
Я покачал головой:
— Кто она такая?
— Не представилась, однако… — Он начал ее описывать. Я вспомнил о девушке, что стояла на другой стороне дороги, и кивнул.
— Я видел ее по ту сторону улицы. Интересно, кто она? — ответил я.
— Ну… мне показалось, что она хорошо вас знает. «Это тот самый мистер Латтери, который был здесь сегодня утром?» — спросила она. Я сказал, что да, вы заходили сюда. Она кивнула с задумчивым видом. «Он ведь живет в Бэгфорд-Хаусе?» — спросила она. «Нет, мисс, — говорю я, — там живет майор Флэкен. А мистер Латтери живет в Чаткомб-Коттедже». Потом она спросила меня, где это находится, и я ей рассказал. Надеюсь, что вы не против. Она показалась мне очень милой.
Я заверил его, что все хорошо.
— Она могла бы узнать мой адрес где угодно. Забавно, что она спросила о Бэгфорд-Хаусе. Я ведь с радостью переехал бы туда, будь у меня деньги.
— Вам лучше поспешить и достать эти деньги, сэр. Старый майор, как говорят, одной ногой в могиле, — ответил бармен.
Но этот случай закончился ничем. Хотя девушка и спросила мой адрес, она по нему не пришла, и я вскоре забыл об этом происшествии.
Однако спустя примерно месяц я снова ее встретил. У меня уже вошло в привычку раз или два в неделю совершать конную прогулку с девушкой по имени Марджори Крэншоу, а потом отвозить ее домой. Мы ехали по одной из узких улиц между высокими домами, где с трудом могут разъехаться две машины. За углом мне пришлось ударить по тормозам и вывернуть вправо, так как встречное авто выехало на середину дороги, объезжая пешехода. Машина с трудом протиснулась рядом с моей. Взглянув на этого пешехода, я понял, что снова встретил ту самую загадочную девушку. Она тут же узнала меня и сделала шаг в мою сторону. Краткий миг сомнения на красивом лице — затем она все же решилась подойти. Сделала несколько решительных шагов, но, увидев сидящую рядом со мной Марджори, тотчас передумала, ужасно неуклюже сделав вид, что не собиралась приближаться к моей машине. Я включил передачу.
— Так, — строго сказала Марджори проникновенным тоном. — И кто это был?
Я ответил, что не знаю.
— А она точно тебя знала, — заметила та, ничуть мне не доверяя.
Ее голос начал меня раздражать. В конце концов, это все ее совершенно не касалось. Я промолчал.
Однако Марджори не успокаивалась:
— Не припоминаю, чтобы видела ее раньше.
— Может, она приехала сюда в отпуск, откуда мне знать, — ответил я. — Здесь полно туристов.
— Звучит очень неубедительно, особенно учитывая то, как она на тебя смотрела.
— Мне не нравится, когда меня обвиняют во вранье, открыто называя лжецом, — сказал я.
— Я думала, что задаю вполне нормальный вопрос. Конечно, если я сказала нечто такое, что поставило тебя в неудобное положение…
— Также я не люблю двусмысленные намеки. Возможно, ты предпочтешь прогуляться до дома пешком. Здесь недалеко.
— Понятно. Извини, что вмешалась. Очень жаль, что дорога здесь очень узкая и ты не сможешь развернуться, чтобы поехать к ней, — сказала она, выходя из машины. — До свидания, мистер Латтери.
Заехав на тротуар, я смог без проблем развернуться, но, когда приехал на место, там уже никого не было. Марджори пробудила во мне интерес к этой девушке, поэтому я искренне надеялся, что застану ее. И хотя я все еще не знал, кто она, но невольно испытывал к ней чувство благодарности. Возможно, вы тоже чувствовали облегчение оттого, что сбросили ношу, о которой до поры до времени и не подозревали?
Наша третья встреча произошла при совершенно иных обстоятельствах.
Коттедж мой стоял в лощине, небольшой долине, покрытой или, точнее говоря, некогда покрытой лесом, которых так много в Девоншире. Он был несколько отдален от других расположенных здесь же четырех или пяти коттеджей и стоял в самой низкой части лощины, там, где кончалась дорога. Заросшие вереском холмы возвышались над домом со всех сторон. По берегам ручья располагались узкие пастбища. Деревья, жалкие остатки былых лесов, ютились между пастбищами и вересковыми склонами, иногда, впрочем, можно было встретить даже небольшую рощицу.
Как-то в послеобеденное время я гулял в ближайшей ко мне роще, думая, что пора возвращаться, так как фасоль уже, наверное, сварилась. Вдруг поблизости тихо хрустнули ветки. Достаточно было мимолетного взгляда, чтобы понять, в чем дело; ее роскошные волосы тут же выдали ее. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, как во время наших первых встреч.
— Э-э-м, здравствуйте! — сказал я.
Она молчала, но во взгляде чувствовалась упорная, напряженная работа мысли. Наконец она спросила:
— Здесь есть еще кто-то?
Я окинул взглядом дорогу, ту ее часть, которую смог увидеть, не сходя с места, затем посмотрел на холм напротив:
— Я никого не вижу.
Она раздвинула кусты и осторожно вышла из них, то и дело осматриваясь. Одета она была точно так же, как при нашей первой встрече, однако сейчас прическа ее была в некотором беспорядке — разлохматили ветки. На влажной лесной почве ее туфли смотрелись уж вовсе не к месту. Взяв себя в руки, она сделала шаг вперед.
— Я… — начала она.
Затем выше по лощине раздался мужской голос, которому что-то ответил другой. Девушка на мгновение замерла с испуганным выражением на лице.
— Они идут. Спрячьте меня куда-нибудь, пожалуйста, — прошептала она.
— Э-э, — все, что я мог сказать в ответ.
— Пожалуйста, пойдемте быстрее. Они идут, — сказала она торопливо.
Несомненно, девушка выглядела очень встревоженной.
— Давайте пройдем внутрь, — сказал я ей и провел в коттедж.
Она стремительно проследовала за мной, а когда я закрыл дверь, заперла задвижку замка.
— Не дайте им поймать меня. Умоляю, не дайте!
— Послушайте, что здесь вообще происходит? Кто такие «они»? — спросил я.
Она ничего не ответила, осматривая комнату, как будто что-то искала. Наконец обнаружила телефон.
— Позвоните в полицию, — сказала она. — Быстрее же, звоните в полицию!
Я засомневался.
— Разве у вас нет полиции? — спросила она.
— Конечно, есть, но…
— Тогда позвоните, прошу вас!
— Послушайте…
Она крепко сжала пальцы.
— Пожалуйста, вам нужно позвонить в полицию. Прямо сейчас.
Моя гостья была очень встревожена.
— Хорошо, я позвоню. А вы им все объясните, — сказал я и снял трубку.
Я уже привык к неторопливой деревенской связи, потому терпеливо ждал. Девушка же, сильно волнуясь, все сжимала и теребила свои изящные пальцы. Наконец соединение было установлено.
— Здравствуйте, — сказал я, — это полицейский участок Плитона?
— Полиция Плитона, — ответил голос в трубке, и в то же мгновение я услышал шаги на гравии перед моим домом, а затем тяжелый стук в дверь. Я передал трубку девушке и подошел к двери.
— Не открывайте им, — сказала она и поднесла трубку к уху.
Я вновь засомневался. В дверь снова постучали, уверенно, настойчиво. Нельзя же ни с того ни с сего не пускать людей внутрь! Кроме того, завести молодую, невесть куда торопящуюся девушку в свой коттедж и сразу же запереть за собой дверь, как будто что-то скрываешь… Когда стук раздался в третий раз, я открыл дверь.
И, увидев человека, стоявшего у порога, почувствовал, как у меня отвисает челюсть. Дело даже не в его лице, достаточно обычном для молодого человека приблизительно двадцати пяти лет от роду, — проблема заключалась в его одежде. Не всякий готов к тому, чтобы встретить человека, одетого в нечто напоминающее обтягивающий костюм конькобежца, поверх которого надет цельнокроеный пиджак до бедер со стеклянными пуговицами, во всяком случае, не на плато Дартмур в самом конце лета. Однако я взял себя в руки и спросил, чего он хочет. Он не обратил ни малейшего внимания на мои слова, глядя поверх меня на девушку.
— Тавия, — сказал он, — иди сюда!
Она, не останавливаясь, продолжала говорить по телефону. Мужчина сделал шаг вперед.
— А ну-ка, успокойтесь! — сказал я. — И объясните мне, что здесь происходит.
Он недвусмысленно посмотрел на меня.
— Ты не поймешь, — сказал он и поднял руку, чтобы отодвинуть меня с дороги.
Я всегда знал, что мне категорически не нравятся люди, говорящие, что я чего-то там не понимаю, и пытающиеся отодвинуть с порога собственного дома. Я сильно ударил его в живот, а когда он согнулся, выставил его наружу и закрыл за ним дверь.
— Они сейчас приедут, — сказала девушка за моей спиной. — Ваша полиция.
— Вы мне можете просто сказать… — начал было я, но она уже показывала на что-то пальцем.
— Смотрите! В окно!
Я повернулся. Снаружи показался еще один человек, одетый точно так же, как и первый, который, как оказалось, все еще ныл у двери. Этот второй явно пребывал в замешательстве. Я снял со стены помповое ружье 12-го калибра, достал патроны из ящика и, зарядив его, встал лицом к двери.
— Откройте дверь и спрячьтесь за ней, — сказал я девушке.
Немного поколебавшись, она послушалась.
Снаружи второй мужчина с участием наклонился к первому. По дорожке к дому шел третий. Они увидели ружье и замерли.
— Эй вы, — сказал я. — Можете или свалить отсюда прямо сейчас, или остаться и пообщаться с полицией. Что выбираете?
— Вы ничего не понимаете. Это очень важно, — сказал один из пришельцев.
— Хорошо. Тогда оставайтесь снаружи и расскажите полиции, насколько это важно, — сказал я, жестом побудив девушку снова закрыть дверь.
Мы наблюдали в окно, как, уходя в спешке, двое мужчин поддерживали своего пострадавшего приятеля.
Приехавшая полиция отнеслась к этой истории без малейшего сочувствия. Они нехотя зафиксировали мое описание мужчин, холодно попрощались и уехали. Тем не менее девушка осталась в моем доме.
Она рассказала полиции совсем немного: ее преследовали трое странно одетых мужчин, после чего она обратилась ко мне за помощью. Она отказалась проехать до полицейского участка в Плитоне и все еще сидела у меня.
— Итак, — предложил я, — может, теперь вы потрудитесь объяснить мне, что вообще здесь происходит?
Она сидела тихо, гипнотизируя меня долгим взглядом, в котором чувствовалась… печаль?.. разочарование?.. и, кажется, некая неудовлетворенность. На мгновение я было подумал, что она сейчас заплачет, но девушка заговорила слабым голосом:
— Я получила ваше письмо, а теперь сожгла все мосты.
Я сел напротив нее. Неловко похлопав себя по карманам, нашел сигареты и прикурил.
— Вы, э-э, получили мое письмо, а теперь вы, э-э, сожгли все мосты? — повторил я.
— Да, — сказала она. Затем отвела глаза и начала осматривать комнату, ни на чем не задерживая взгляд.
— А теперь вы даже меня не узнаете, — сказала она.
После чего заплакала.
Примерно полминуты я сидел, не зная, что делать. Затем решил пойти на кухню, чтобы поставить чайник и подождать, пока она выплачется. Все женщины в моем роду считали чай панацеей от всех бед, поэтому вскоре я вернулся с чайником и чашками.
Она взяла себя в руки и теперь сидела, задумчиво смотря на дрова, уложенные в камине. Я зажег огонь. Она наблюдала, как окутываются пламенем и сгорают поленья, с выражением ребенка, которому только что вручили подарок.
— Как мило, — сказала она, как будто огонь был чем-то невиданным. Она снова осмотрела всю комнату.
— Как мило, — повторила она.
— Вам налить? — предложил я, но она лишь покачала головой и внимательно наблюдала за тем, как я наполняю свою чашку.
— Чай, — сказала она. — У камина!
Конечно, это было действительно так, но ничего незаурядного в этом я не нашел.
— Думаю, что пришло время представиться, — предложил я. — Меня зовут Джеральд Латтери.
— Конечно, — сказала она, кивнув. По мне, это был крайне неуместный ответ, но она продолжила: — Меня зовут Октавия Латтери, но обычно все называют меня Тавией.
Тавия? Что-то всколыхнулось у меня внутри, но что?
— Мы с вами состоим в каких-то родственных отношениях? — спросил я.
— Да, в очень отдаленных, — ответила она, странно взглянув на меня. Потом добавила: — О боже! Это так невыносимо, — и снова была готова заплакать.
— Тавия… — повторил я, пытаясь вспомнить. — Было ведь что-то такое… — Перед моими глазами внезапно возник смущенный престарелый джентльмен.
— Конечно, как же его звали? Доктор… Доктор Боги или что-то в этом роде?
Девушка внезапно выпрямилась.
— Не доктор Гоби? — предположила она.
— Да, точно. Он спросил меня о некой Тавии. Это, видимо, о вас?
— Он не здесь? — спросила она, осматриваясь, как будто доктор мог спрятаться где-нибудь в углу.
Я ответил, что это было примерно два года назад. Она снова расслабилась.
— Бедный старый дядя Дональд. Как это на него похоже! И конечно, вы совсем не понимали, о чем он говорит?
— Я и сейчас ничего не понимаю, — заметил я, — хотя и могу себе представить, почему даже дядя так волновался из-за вашей пропажи.
— Да. Боюсь, что он будет очень обеспокоен, — сказала она.
— Был. Это случилось два года назад, — напомнил я ей.
— Ах, конечно же вы ничего не понимаете, да?
— Послушайте, — сказал я, — разные люди один за другим настойчиво твердят мне, что я ничего не понимаю. Что ж, пожалуй, это единственная вещь, которую я действительно понял.
— Да. Я попытаюсь объяснить. С чего же начать?
Я молчал, давая ей возможность собраться с мыслями. Наконец она сказала:
— Вы верите в предопределение?
— Думаю, что нет, — ответил я.
— О нет, возможно, я не так выразилась. Я говорю скорее о своего рода взаимосвязи. Знаете, с малых лет, насколько себя помню, я думала, что это самое увлекательное и интересное время, и, конечно, в это время жил единственный знаменитый член нашей семьи. Поэтому я и считала это время просто чудесным. Романтичным — наверное, вы бы назвали его именно так.
— Все зависит от того, что вы имеете в виду, мыслительные способности или возраст, — сказал я, но она проигнорировала мое замечание.
— Я представляла себе огромные эскадрильи смешных маленьких самолетов, взлетающих во время войн, как Давид, который замахивается на Голиафа, такой задиристый и храбрый. Затем эти большие неповоротливые корабли, которые неторопливо плывут и каким-то образом все равно доплывают до цели, а пассажирам и дела нет до их скорости. А еще старомодные черно-белые фильмы и лошади на улицах, и трясущиеся старые двигатели внутреннего сгорания, и угольные котлы, и восхитительные взрывы, и поезда, движущиеся по рельсам, и телефоны с проводами, и еще… много всего другого. А чем там могли заниматься люди! Ведь здорово пойти на премьеру новой пьесы Шоу или Кауарда в самом настоящем театре! Или купить в день издания новую книгу Элиота. Или приветствовать королеву, когда она едет на открытие новой сессии Парламента. Чудесное, восхитительное время!
— Что ж, я рад, что хоть кто-то так считает, — сказал я. — Мой взгляд на это время не совсем…
— Это ожидаемо. Вы не можете взглянуть на это время с другого ракурса, потому не цените его. Если бы вы пожили немного у нас, увидели бы, каким плоским, пресным и однообразным все стало, таким смертельно скучным.
Я слегка оторопел:
— Думаю, что не совсем… э-э… Пожить у вас где ?
— В нашем веке, конечно. В двадцать втором. Ах, ну конечно, вы же не знаете! Как глупо с моей стороны.
Я попытался сосредоточиться и налил себе еще немного чаю.
— Я знала, что будет очень трудно, — заметила она. — Вам тоже кажется это трудным?
Я ответил, что несомненно. Она продолжала:
— И можно понять, что такие чувства совершенно естественным образом привели меня к тому, что я начала заниматься историей. То есть я определенно поняла, что могу заниматься историей, во всяком случае, некоторыми ее периодами. А затем я получила ваше письмо на день рождения, и это окончательно убедило меня выбрать в качестве специального периода для моего диплома бакалавра — с отличием! — именно двадцатый век. Более того, в магистратуре я продолжила заниматься именно этим периодом.
— Э-э… Мое письмо побудило вас к этому?
— Но это ведь был единственный способ, не так ли? Я хочу сказать, что не существовало иного способа оказаться рядом с машиной истории, кроме как устроиться на работу в историческую лабораторию, вы же понимаете? Но даже тогда я сомневалась, могу ли я воспользоваться ею сама, однако лаборатория принадлежала моему дяде Дональду.
— Машина истории, — сказал я, пытаясь зацепиться хоть за какую-то соломинку во всей этой мешанине. — Что такое машина истории?
Она выглядела озадаченной.
— Ну, это… машина истории. С ее помощью мы изучаем историю.
— Понятия не имею, о чем вы говорите, — признался я. — С таким же успехом можно сказать, что с ее помощью вы делаете историю.
— О нет, это запрещено. Очень серьезное нарушение закона.
— Неужели, — сказал я. Потом попытался как-то связать концы с концами: — Что до письма…
— Да. Я просто вспомнила о нем, чтобы прояснить вам момент с историей, но вы его пока что не написали конечно же, потому, боюсь, это еще больше вас запутает.
— Запутает, — кивнул я, — не то слово! Давайте придерживаться хоть какой-то конкретики. К примеру, это письмо, которое я, как вам кажется, написал. О чем оно?
Она пристально посмотрела на меня, затем отвела взгляд. Совершенно неожиданно лицо ее покраснело до корней волос. Она заставила себя снова взглянуть на меня. И я наблюдал, как ее глаза заблестели, а затем их заволокло слезами. Она опустила голову и закрыла лицо руками.
— Ты не любишь меня, не любишь! — застонала она. — Мне не нужно было приходить. Лучше бы я умерла!

— Она фыркнула мне в лицо, — возмущенно сказала Тавия.
— Все, она уже ушла на все четыре стороны, и моя репутация вместе с ней, — ответил я. — Замечательная работница наша миссис Тумбс, но чертовски консервативная. Скорее всего, она уволится.
— Потому что я здесь? Какая глупость!
— Потому что ваши привычки коренным образом отличаются от ее.
— Но куда еще мне было идти? У меня было всего несколько шиллингов ваших денег, и совершенно не к кому податься.
— Миссис Тумбс об этом не знала.
— Но мы не были, то есть не делали ничего…
— Ночи, проведенной вдвоем, — сказал я ей, — достаточно для понимания ситуации в нашем консервативном обществе. Достаточно даже просто быть  вдвоем. Как вы помните, каждая тварь нуждается в паре; а их эмоциональные взаимоотношения никого не волнуют. Двое вместе, и все сразу ясно.
— Ну конечно, я помню, что тогда, то есть сейчас, не нужны доказательства. У вас негибкая система, где, если не повезет, нужно за все платить.
— Можно описать это в иных выражениях, но очевидно, что, по всей видимости, вы правы.
— Эти старые порядки достаточно примитивны, если изучать их в таких подробностях, но очень занятны, — ответила она. Несколько секунд Тавия смотрела на меня, задумавшись.
— Вы… — начала было она.
— Вы, — напомнил я ей, — обещали дать более внятное объяснение всех этих ваших вчерашних свершений.
— Вы мне не поверили.
— Да, сначала все это меня просто сразило наповал, — подтвердил я, — но после вы предоставили мне достаточно доказательств. Никто ведь не способен разыгрывать такие представления два дня кряду.
Она насупилась.
— Думаю, что это не очень-то вежливо с вашей стороны. Я очень скрупулезно изучала середину двадцатого века. Это было моей специализацией.
— Да, я уже это слышал, но это мне пока ни о чем не говорит. Все историки специализируются в том или ином периоде, но это не значит, что они внезапно могут там оказаться.
Она уставилась на меня:
— Конечно, могут, если они дипломированные ученые. Как же еще, по-вашему, можно провести детальное исследование?
— Что-то слишком уж часто стало звучать это «конечно», — сказал я. — Предлагаю начать все сначала. Вот это мое письмо… Хорошо, оставим письмо, — быстро добавил я, уловив изменение выражения лица Тавии. — Вы пошли работать в лабораторию своего дядюшки с неким прибором, который называется машиной истории. Что это, некий катушечный магнитофон?
— Конечно же нет. Это что-то вроде шкафа, куда нужно зайти, чтобы переместиться в пространстве и во времени.
— Неужели, — сказал я. — Вы хотите сказать, что можете зайти в него в две тысячи сто каком-то году и выйти в тысяча девятьсот каком-то?
— Или в любое другое время, — сказала она, кивнув. — Но, конечно, не каждый имеет допуск. Специалист должен быть дипломирован и иметь достаточную квалификацию, и все в таком духе. В Англии всего шесть легальных машин истории, а по всему миру — около сотни, и контроль доступа к ним чрезвычайно строгий.
Когда были изготовлены первые образцы, никто и представить себе не мог, к каким последствиям это может привести, однако со временем историки начали сверять протоколы поездок с письменными источниками соответствующих периодов и стали находить довольно странные вещи. Герон представил простейшую паровую турбину в Александрии еще до нашей эры, Архимед использовал что-то вроде напалма при осаде Сиракуз, Леонардо да Винчи рисовал парашюты, когда с этим парашютом еще неоткуда было прыгать, Эрик Рыжий неофициально открыл Америку задолго до того, как туда добрался Колумб, а Наполеон всерьез задумывался о субмаринах — и так далее, и тому подобное. Стало понятно, что некоторые люди чересчур легкомысленно использовали эту машину, что привело к возникновению хроноклазмов.
— К возникновению чего?
— Хроноклазмов. Это когда что-то случается в неположенное время из-за легкомыслия или болтливости ученого.
Большинство этих казусов не привело к серьезным последствиям, во всяком случае, насколько мы можем об этом судить. Возможно, естественный ход истории был изменен несколько раз, и специалисты написали ряд толковых работ, пытаясь это обосновать. Но все поняли, что результаты могут оказаться катастрофически опасными. Ведь если предположить, что кто-то легкомысленно преподнес бы Наполеону идею о двигателе внутреннего сгорания, которым можно успешно дополнить его идею о субмарине… Никто и представить бы не смог, что бы тогда произошло! Поэтому ученые решили, что вмешательство должно быть незамедлительно прекращено, и запретили пользоваться всеми машинами истории, кроме тех, что были лицензированы Советом историков.
— Подождите секунду, — сказал я. — Если что-то сделано, то этого уже не отменить. Например, я сижу здесь. Я ведь не могу внезапно перестать существовать, если кто-то отправится в прошлое и убьет моего дедушку, когда он был еще ребенком.
— Однако если бы они это сделали, вас бы здесь уже не было, не так ли? — возразила она. — Нет, ошибочное мнение, что прошлого не изменить, не имело значения, когда у нас не было средств изменить это прошлое. Но как только такие средства появились, сразу стало очевидно, что эти суждения — ложные. Поэтому нам нужно быть очень аккуратными. Именно на этот счет переживают историки. Другая сторона медали — то, как это происходит, — этим занимаются серьезные математики. То есть, прежде чем вам разрешат использовать машину истории, вы должны пройти специальные курсы, тесты, получить допуски, произнести торжественные клятвы, затем несколько лет стажироваться и только потом получить лицензию на практическое применение. После чего можно посещать другие времена и наблюдать за всем собственными глазами. И это все, что вы можете делать, — наблюдать. Правила очень и очень строги.
Я обдумывал то, что она рассказала.
— Прошу прощения за нескромный вопрос… А разве вы ежеминутно не нарушаете все эти правила? — предположил я.
— Конечно, нарушаю. Именно поэтому они и пришли за мной, — ответила она.
— Если вас поймают, у вас отзовут лицензию или что-то в этом роде?
— Ох, нет. Я никогда не смогу получить лицензию. Я совершала свои путешествия только в те редкие моменты, когда лаборатория пустовала. Дело упрощало то, что она принадлежала дяде Дональду, поэтому, даже если бы меня застукали рядом с машиной, я всегда могла сказать, что выполняю какое-нибудь его поручение. Чтобы отправиться сюда, мне пришлось достать подходящую одежду, но мне хватило ума не пойти к штатным костюмерам историков, поэтому я сделала эскизы некоторых вещей в музеях, а затем скопировала их. С ними же все в порядке, да?
— Очень удачно и вполне натурально, — заверил я ее. — Однако есть что-то такое в туфлях… — Она бросила огорченный взгляд на ноги. — Этого-то я и боялась! Я не смогла найти туфли, подходящие под нужную дату.
Немного помолчав, она продолжила:
— Однако мне удалось совершить несколько коротких пробных путешествий. Они должны были быть короткими, так как время всегда постоянно, то есть один час здесь равен одному часу там. Я не могла получить доступ к машине на более длительный срок. Однако вчера в лабораторию зашел человек в тот самый момент, когда я только-только вернулась. Он увидел эту одежду и сразу же понял, чем я занималась, поэтому единственное, что мне оставалось, — это прыгнуть обратно в машину, иначе у меня не было бы другого шанса. А они отправились следом, даже не потрудившись переодеться.
— Думаете, они еще вернутся? — спросил я.
— Думаю, что да. Но теперь они оденутся подобающим образом для этого времени.
— Они пойдут на крайности? Я имею в виду, будут ли они стрелять или что-нибудь в этом роде?
Она покачала головой:
— Нет. Это вызовет очень серьезный хроноклазм, особенно если кого-то случайно убьют.
— Однако ваше пребывание здесь уже должно вызвать ряд очень резонансных хроноклазмов. Что может быть хуже?
— Все мои хроноклазмы уже учтены. Я сверилась с источниками, — уклончиво сказала она. — Они перестанут волноваться за меня, когда догадаются обратиться к источникам.
Она замолчала на некоторое время. Затем сменила тему, и в ее голосе слышался настоящий энтузиазм:
— Когда в вашем времени люди играют свадьбу, они ведь надевают специальные красивые одежды?
Очевидно, эта тема вызывала у нее искреннее восхищение.
— М-м-м, — замурлыкала Тавия. — Думаю, что мне нравится свадьба в двадцатом веке.
— Должен признаться, дорогая, я раньше недооценивал атрибутику бракосочетания, — признался я. Несомненно, мне было чему удивляться, ведь за последний месяц я коренным образом изменил свое отношение к женитьбе.
— Молодожены двадцатого века всегда спят в одной большой постели, дорогой? — спросила она.
— Разумеется, дорогая, — уверил я ее.
— Забавно, — сказала она. — Довольно негигиенично, конечно, но все-таки очень приятно.
Мы поразмышляли немного над этим.
— Дорогой, обратил ли ты внимание, что она больше не фыркает мне в лицо? — заметила она.
— Мы всегда перестаем фыркать, когда нам предъявляют необходимый документ, дорогая, — объяснил я.
Некоторое время мы еще вели краткие разговоры на личные темы весьма ограниченного интереса. В конце концов я сказал:
— Похоже, дорогая, нам больше незачем переживать о твоих преследователях. Если бы они действительно беспокоились из-за тебя так сильно, как ты себе представляла, то уже давно бы вернулись.
Она покачала головой:
— Мы должны быть очень осторожными, но все действительно странно. Думаю, это связано с дядей Дональдом. К сожалению, у бедного старика не технический склад ума. Это можно сказать хотя бы по тому, как он отправил машину в прошлое, чтобы встретиться с тобой, и ошибся на два года. Однако нам остается только ждать и держаться настороже.
Я задумался. Затем сказал:
— Видимо, мне придется устроиться на работу. Возможно, это затруднит их слежку за нами.
— На работу? — спросила она.
— Как ни крути, двое не смогут протянуть на ту сумму, которой хватит одному. А жены всегда стремятся к определенным стандартам жизни и должны их достигать. Конечно, в пределах разумного. Та небольшая сумма, что у меня осталась, не позволит нам жить надлежащим образом.
— Дорогой, тебе совершенно не стоит об этом переживать, — уверила меня Тавия. — Ты просто можешь что-нибудь изобрести.
— Я? Изобрести? — воскликнул я.
— Да. Ты же неплохо знаком с радиотехникой, правда?
— Я прошел несколько курсов обучения радиолокации во время службы в ВВС.
— Ага! ВВС Великобритании, — сказала она с упоением. — Просто не могу поверить, что ты действительно сражался в Великой войне! Ты знал Монти и Айка и всех прочих замечательных людей?
— Лично нет. Другой род войск, — ответил я.
— Как жаль. Всем так нравился Айк! Но вернемся к нашим заботам. Все, что тебе нужно сделать, — это достать хороший радиоприемник и книги по электронике, и я покажу, что нужно изобрести.
— Ты?
— Вот увидишь.
— Ты считаешь, что это будет правильным и этичным? — с сомнением спросил я.
— А почему нет? В конце концов, все эти штуки должны были быть кем-то изобретены, иначе я бы не узнала о них в школе, правда?
— Думаю, что стоит об этом немного поразмыслить, — сказал я.

То, что я вспомнил тем утром об отсутствии какого-либо вмешательства в нашу жизнь, похоже, было простым совпадением. С того момента, как я впервые увидел Тавию, я с подозрением относился к любым совпадениям. Ближе к обеду Тавия посмотрела в окно и сказала:
— Дорогой, кто-то машет нам из-за деревьев.
Я подошел, чтобы убедиться в этом, и действительно, кто-то медленно размахивал из стороны в сторону палкой с белым платком. Взяв бинокль, я увидел и самого человека. В кустах прятался престарелый мужчина. Я передал бинокль Тавии.
— Ох! Дядя Дональд, — воскликнула она. — Думаю, что нам стоит встретиться с ним. Похоже, что он один.
Я вышел на улицу, подошел к краю дорожки и жестом позвал его. Через пару мгновений он вышел из-за кустов, держа палку с платком высоко над головой, как знамя. Я едва смог разобрать его слабый голос:
— Не стреляйте!
Я взмахнул руками, показывая, что не вооружен. Тавия тоже вышла и встала рядом со мной. Когда он приблизился, то переложил палку в левую руку, поднял шляпу правой и вежливо наклонил голову.
— Ах, сэр Джеральд! Снова рад встрече с вами, — сказал он.
— Он не сэр Джеральд, дядя. Он мистер Латтери, — сказала Тавия.
— Неужели? Как глупо с моей стороны. Мистер Латтери, — продолжил он, — я думаю, вы будете рады услышать, что ранение причинило больше неудобств, чем вреда. Бедняге пришлось пролежать ничком достаточно долгое время.
— Бедняге? — повторил я машинально, ничего не понимая.
— Того, что вы подстрелили вчера.
— Я подстрелил?..
— Скорее всего, завтра или послезавтра, — поспешно сказала Тавия. — Дядя, ты всегда так ужасно путаешься в этих датах.
— Я достаточно хорошо ориентируюсь в основных принципах, моя милая. Вот с практической составляющей всегда выходят некоторые недоразумения.
— Ну и ладно. Раз ты приехал, почему бы не пройти в дом, — пригласила она его и добавила: — А платок можешь убрать обратно в карман.
Я заметил, что, зайдя внутрь, он окинул взглядом комнату и удовлетворенно кивнул, оценив ее обстановку. Мы присели. Тавия сказала:
— Прежде чем мы будем что-то обсуждать, дядя Дональд, думаю, что тебе следует знать, что я вышла замуж за Джеральда… за мистера Латтери.
Доктор Гоби внимательно посмотрел на нее.
— Замуж? Но зачем?
— М-да… — сказала Тавия. Затем терпеливо объяснила: — Я люблю его, а он любит меня, поэтому я теперь его жена. Здесь все происходит именно так.
— Постой, постой, — сказал доктор Гоби и замотал головой. — Разумеется, я знаю о твоей сентиментальной расположенности к двадцатому веку и его традициям, моя милая, но конечно же тебе не следовало… э-э… перенимать местные обычаи?
— Они мне очень нравятся, — ответила Тавия.
— Молодые девушки всегда романтичны, я понимаю. Но вы, сэр… э-э, мистер Латтери! Подумали ли вы о том вреде, который будет причинен?
— Никакого вреда, дядя Дональд! Люди обливают тебя презрением, если ты не состоишь в браке, а я не хочу, чтобы с ним так поступали.
— Я думал не о том, что произойдет с тобой здесь, а о том, что случится после твоего ухода. У них ведь столько правил по освидетельствованию смерти, доказательству ухода супруги и так далее… и все делается так сложно и нерасторопно! И в это время он не сможет жениться на ком-то еще.
— Я уверена, что он не захочет жениться на ком-то еще, ты ведь не захочешь, дорогой? — сказала она мне.
— Конечно, нет! — возмутился я.
— Ты уверен в этом, дорогой?
— Дорогая, — сказал я, взяв ее за руку, — если бы все остальные женщины в мире…
Через некоторое время доктор Гоби смущенно кашлянул, чем снова привлек наше внимание.
— Цель моего визита, — попытался объяснить он, — заключается в том, чтобы убедить мою племянницу незамедлительно вернуться домой. Весь совет профессоров пребывает в неописуемом волнении по поводу всех этих событий, и естественно, что они винят во всем преимущественно меня. Мы очень беспокоимся, поэтому нам нужно забрать ее к себе, прежде чем она причинит серьезный ущерб. Любой хроноклазм бесконечно отражается в последующих поколениях, и в любой момент вся эта ее эскапада может обернуться очень серьезными последствиями. Вот потому-то мы и пребываем в подвешенном состоянии.
— Прости меня за это, дядя Дональд, и за все выдвинутые против тебя обвинения. Но я уже не вернусь. Я очень счастлива здесь.
— Но хроноклазмы, милая моя! Я ночами не сплю, все думаю…
— Дорогой мой дядюшка, если я сейчас же вернусь, то не будет вообще никаких хроноклазмов. Ты должен просто понять, что я не могу вернуться, а затем объяснить все другим.
— Не можешь? — недоверчиво повторил он.
— Да, если почитать учебники, то можно узнать, что мой супруг… Какое смешное, нелепое, старинное слово… Но мне оно так нравится! Однокоренное со словом «упряжка» и происходит от слова…
— Ты говорила о том, что не можешь вернуться, — напомнил ей доктор Гоби.
— Ах, да. В учебниках написано, что сначала он изобрел подводную, а затем загоризонтную радиосвязь. Именно за это он получил рыцарский титул.
— Я это очень хорошо знаю, Тавия. И не понимаю…
— Но дядя Дональд! Ты должен  понять! Как он вообще может изобрести эти вещи, если я не покажу ему, что нужно делать? Если ты заберешь меня отсюда прямо сейчас , ничего этого не будет изобретено. И что тогда?
Доктор Гоби смотрел на нее некоторое время, не мигая.
— Да, — сказал он. — Да. Признаю, что это мне и в голову не приходило.
Он надолго погрузился в свои мысли.
— Кроме того, — добавила Тавия, — Джеральд не хочет, чтобы я уходила, ведь не хочешь, дорогой?
— Мне… — начал было я, но доктор Гоби прервал меня, поднявшись с кресла.
— Да, — сказал он. — Вижу, что здесь пока придется выдержать паузу. Я донесу обоснования до совета, но задержка будет лишь временной.
Направившись к двери, он остановился.
— Тем временем, моя милая, пожалуйста, будь осторожна. Все эти материи настолько сложны и деликатны! Не могу даже представить, какие серьезные последствия возникнут, если ты, предположим, сделаешь что-то безответственное, как, например, станешь собственной прародительницей.
— Этого я точно не смогу сделать, дядя Дональд, ведь я — яблочко с боковой ветви фамильного древа.
— Ах, да. Да, в этом нам очень повезло. Тогда, моя милая, позволь сказать тебе «а-ревуар», и вам сэр… э-э-э… мистер Латтери. Надеюсь, мы еще встретимся. Как видно, есть и хорошая сторона в том, что ты становишься не наблюдателем, а непосредственным участником событий.
— Дядя Дональд, ты и так уже достаточно наговорил, — согласилась Тавия.
Он с упреком покачал головой:
— Боюсь, что ты никогда не доберешься до вершины исторического древа. Ты недостаточно основательна. Эта фраза из начала двадцатого века, и можно сказать, что она не была галантной уже тогда.

Долгожданный инцидент с применением оружия произошел примерно неделю спустя. Трое мужчин, одетых в достаточно убедительно имитирующие сельских джентльменов костюмы, подошли к дому. Тавия узнала одного из них в окно. Когда я вышел на улицу с ружьем, они попытались залечь в укрытие. С достаточного расстояния я задел дробью одного из них, и он убежал хромая.
После этого нас оставили в покое. Чуть позже мы начали работать над подводной радиосвязью, оказавшейся на удивление простой штуковиной, — достаточно было понять принцип. Я подал заявку на патент. Когда дело пошло на лад, мы занялись загоризонтной радиосвязью.
Тавия торопила меня. Она говорила:
— Дорогой, мы не знаем, сколько времени нам еще осталось. С тех пор как я попала сюда, я пытаюсь вспомнить, каким числом было датировано твое письмо. И не могу! Хотя я помню, что ты подчеркнул дату. Мы знаем, что тебя оставила первая жена. «Оставила» — какое ужасное слово. Как будто я решилась на все сама. Но мы не знаем когда, дорогой. Поэтому я должна все тебе рассказать, потому что если ты не изобретешь передатчик, то случится самый ужасный хроноклазм!
А затем вместо того, чтобы рассказать мне о новом изобретении, она замолчала, надолго погрузившись в свои мысли.
— На самом деле, — сказала она, — довольно серьезный хроноклазм все равно случится. У меня будет ребенок.
— О нет! — радостно закричал я.
— Что значит «нет»? Я беременна. И очень обеспокоена. Не думаю, чтобы такое раньше случалось с путешествующим историком. Дядя Дональд будет вне себя, когда узнает.
— К черту дядю Дональда, — сказал я. — К черту все эти хроноклазмы! Мы отпразднуем это дело, дорогая.

Недели стремительно летели. Мне выдали патенты. Я неплохо уяснил теорию загоризонтной радиосвязи. Жизнь была просто замечательной. Мы горячо обсуждали будущее: назовем ли малыша Дональдом или же Александрией. Как скоро начнут приходить авторские отчисления, чтобы мы могли выкупить Бэгфорд-Хаус. Будет ли забавно услышать в первый раз «Леди Латтери» — и прочее в том же духе…
А затем настал тот декабрьский день, когда я вернулся с обсуждения модификации моего изделия с производителем в Лондоне и понял, что ее больше нет…
Ни записки, ни прощального слова. Только открытая входная дверь и перевернутый стул в гостиной…
Тавия, дорогая моя… 

Я начал писать письмо, так как все еще испытывал чувство неловкости за то, что не являлся автором своих изобретений, и поэтому хотел бы кое-что прояснить. Теперь, когда все подошло к концу, я понял, что «прояснить» едва ли является подходящим словом. Следует сказать, что я предвижу, сколько неприятностей возникнет, если я расскажу, как все было на самом деле, и, обосновав все, откажусь от рыцарства, поэтому, думаю, что мне все же следует промолчать и принять титул, когда мне его предложат. В конце концов, учитывая некоторые «вдохновленные» изобретения, которые приходят на ум, волей-неволей начинаешь задумываться, не происходило ли с другими того же, что произошло со мной.
Я никогда до конца не понимал всей тончайшей взаимосвязи действий и противодействий в этом вопросе, но точно знаю, что с моей стороны важно сделать одно дело: не столько для того, чтобы избежать появления мощного хроноклазма, но из-за страха, что если я ничего не сделаю, то никогда не произойдут все эти удивительные события. Поэтому я должен написать письмо.
Сначала подпишу конверт:

Моей праправнучатой племяннице,
мисс Октавии Латтери.
(Открыть лично в день ее 21-летия. 6 июня 2136 г.)

Затем — само письмо. Поставить дату. Подчеркнуть дату.

Моя любимая, далекая, милая Тавия! 
Моя дорогая… 

Прореха во времени

На дальней, укрытой с дороги половине дома солнце грело особенно сильно. Сидевшая почти у самого широко открытого французского окна миссис Долдерсон отодвинула свой стул на несколько дюймов, так чтобы ее голова оказалась в тени, а тело могло бы наслаждаться приятным теплом. Затем она откинула голову на подушку и выглянула наружу.
Открывшаяся перед ней картина казалась миссис Долдерсон вечной и неизменной.
На ухоженной лужайке стоял кедр — точно так же, как он стоял всегда. Его плоские, горизонтально вытянутые ветви сейчас стали немного длиннее, чем были в ее детстве, но это почти незаметно; дерево и тогда казалось огромным, таким же оно видится и сейчас.
Живая изгородь за кедром выглядела неизменно аккуратной и хорошо подстриженной. По бокам калитки, выходившей в рощу, как и прежде, сидели две выстриженные из кустарника птицы неизвестной породы — Коки и Олли; удивительно, что они все еще здесь, хотя «перья» на хвосте Олли с возрастом так разрослись, что сучки торчат во все стороны.
Левая клумба, та, что вблизи изгороди, так же горит разноцветьем, как и раньше… Ну, может, цветы чуть поярче; миссис Долдерсон казалось, что расцветка цветов теперь стала более грубоватой и резкой, чем прежде, но цветы все равно восхитительны. Роща за живой изгородью изменилась немножко сильнее — молодой поросли стало больше, многие старые деревья погибли. В просветах древесных крон можно было увидеть кусочки красноватой крыши там, где в былые дни никакими соседями и не пахло. Но если отвлечься от этого, все выглядело так, будто между прошлым и настоящим не пролегла целая жизнь.
Стояло дремотное послеполуденное время, когда птицы отдыхают, деловито жужжат пчелы, лениво шепчутся листья, а с теннисного корта, что за углом дома, доносится постукивание мяча да изредка звук голоса, объявляющего счет. Такие солнечные деньки встречались в любом из пятидесяти или шестидесяти прошлых лет.
Миссис Долдерсон улыбнулась этим дням — она их обожала; обожала, когда была девочкой, и еще больше сейчас.
В этом доме она родилась, в нем выросла, из него вышла замуж, потом снова вернулась сюда, когда умер отец; здесь родила двух детей и в нем же состарилась. Спустя несколько лет после Второй мировой войны она чуть было не потеряла этот дом… Однако чуть-чуть не считается. Ведь она все еще здесь…
Благодаря Гарольду. Умный мальчик и удивительно хороший сын… Когда стало совершенно ясно, что дальше содержать этот дом ей не по карману и что его неизбежно придется продать, именно Гарольд убедил свою фирму купить его. Их интересует, сказал он, не дом, а земельный участок, впрочем, как и большинство современных покупателей. Сам дом сейчас не представляет никакой ценности, но местоположение участка очень удобное. В качестве одного из условий продажи четыре комнаты в южном крыле дома были превращены в отдельную квартиру, которая пожизненно предоставлялась миссис Долдерсон. Остальная же часть дома стала общежитием для двух десятков молодых людей, работавших в лабораториях и офисах — фирма построила их в северной части поместья, на территории, где раньше располагались конюшни и луг для выгула лошадей. Миссис Долдерсон знала, что когда-нибудь старый дом будет снесен; ей даже приходилось видеть планы новой разбивки территории, но сейчас, во всяком случае пока она жива, дом и сад в южной и западной стороне поместья останутся нетронутыми. Гарольд заверил ее, что эта земля потребуется фирме только лет через пятнадцать-двадцать, то есть тогда, когда миссис Долдерсон уже вряд ли будет нуждаться в старом крове.
Да и вряд ли она сама будет так уж сильно горевать из-за приближающейся смерти. Рано или поздно человек все равно становится бесполезным и теперь, когда она прикована к своему креслу-коляске, понемногу превращается для всех просто в обузу.
А кроме того, у нее недавно появилось ощущение какой-то отчужденности — она стала чужой в мире окружающих ее людей. Ведь в мире все так сильно изменилось, произошли такие перемены, которые сначала казались ей необъяснимыми, а затем — не стоящими того, чтобы искать им объяснения. Не удивительно, размышляла миссис Долдерсон, что старики так привязываются к вещам; они льнут к предметам, связывающим их с миром, который был им понятен…
Гарольд, конечно, милый мальчик, и ради него она изо всех сил старается казаться не слишком глупой… Только часто это оказывается ужасно затруднительным… Сегодня за завтраком, например, Гарольд был невероятно возбужден в связи с каким-то экспериментом, который должен был проводиться в тот же день, после полудня. Ему просто требовалось выговориться, хотя он, разумеется, отлично понимал, что практически все произнесенное им не доходит до ее сознания. Речь шла опять о каких-то измерениях (столько-то она поняла), и миссис Долдерсон согласно кивала головой, не будучи в силах вникнуть в глубинный смысл слов сына. А в тот последний раз, когда обсуждался сходный вопрос, она имела неосторожность высказаться в том смысле, что в ее юности измерений было только три и что она никак не может понять, несмотря на весь нынешний прогресс, каким образом их вдруг стало больше. Эти слова дали Гарольду повод прочесть ей целую лекцию касательно математического взгляда на мир, согласно которому можно было допустить существование целой уймы измерений. Даже каждый отдельно взятый момент существования являлся, по мнению ученых, определенным измерением по отношению к остальному времени. С философской точки зрения, начал объяснять ей Гарольд… но тут она окончательно отключилась и потеряла нить разговора. Миссис Долдерсон чувствовала себя в тупике. В дни ее молодости философия, математика и метафизика были самостоятельными науками, но теперь они вдруг необъяснимо перепутались между собой. Поэтому сегодня она лишь делала вид, что слушает, издавая время от времени тихие возгласы одобрения, пока наконец Гарольд не усмехнулся смущенно и не сказал, что она милочка и бесконечно терпелива. Потом обошел вокруг стола, нежно поцеловал ее в щеку, обнял одной рукой, а она от всего сердца пожелала ему успеха в сегодняшнем таинственном эксперименте. И тут же в комнату вошла Дженни, чтобы убрать со стола и подкатить ее кресло поближе к окну…
Расслабляющая жара дремотного послеполуденного времени постепенно погружала миссис Долдерсон в полусонное состояние и уносила ее на пятьдесят лет назад в такой же вот летний день, когда она сидела у того же самого окна (разумеется, и не помышляя о кресле-коляске) и ждала Артура… Она ждала его с мучительно замиравшим сердцем… а он… он так никогда и не пришел…
Странно все-таки, как внезапно меняются расклады событий. Если бы Артур в тот день пришел, она, без сомнения, вышла бы за него замуж. И тогда ни Гарольд, ни Синтия не появились бы на свет. Конечно, у нее были бы дети, но только уже не Гарольд и не Синтия… Какая странная, какая неустойчивая вещь наша действительность… Стоит женщине сказать «нет» одному мужчине и «да» другому, и на свет может появиться потенциальный убийца… Какие глупцы эти нынешние — пытаются все заорганизовать, сделать жизнь безопасной… а за спиной-то у них — в прошлом — тянется длинная цепочка женщин, которые говорили «да» или «нет» в зависимости от причуды или настроения.
А странно, что она вдруг вспомнила Артура. Должно быть, прошли целые годы, с тех пор как он в последний раз пришел ей на память…
Она была совершенно уверена, что в тот день он собирался сделать ей предложение. Ведь это было задолго до того, как она впервые услышала имя Колина Долдерсона, она непременно согласилась бы. О да, она безусловно приняла бы предложение Артура.
Никакого объяснения его исчезновения не последовало. Она так никогда и не узнала, почему он не пришел в тот день. Даже не написал ей ничего. Дней через десять, а может, через неделю пришла весьма сухая записка от матери Артура, в которой сообщалось, что Артур заболел и что врачи посоветовали отправить его за границу. А после этого — ничего, вплоть до того дня, когда она наткнулась на его фамилию в газете — года через два примерно.
Разумеется, тогда она очень рассердилась — у каждой девушки есть своя гордость — и в течение какого-то времени ее рана не заживала… Но может ли кто-нибудь поручиться, что это, в конце концов, не было к лучшему? Может, дети Артура не были бы так дороги ей и не были бы так добры или умны, как Синтия и Гарольд? Такое множество вариантов… со всеми этими генами и прочими штучками, о которых столько болтают в нынешние времена…
Постукивание теннисных мячей прекратилось, видно, игроки ушли — вернулись к своей маловразумительной работе, надо полагать. Пчелы продолжали свое настойчивое целенаправленное гудение среди цветов; с полдесятка бабочек тоже вились там, но вид у них был какой-то дилетантский — абсолютно не рабочий. Листва дальнего дерева поблескивала в струйках жарко нагретого воздуха.
Сопротивление дремоте ослабело. Миссис Долдерсон просто не могла с ней больше бороться. Она откинула голову на подушку, ощущая лишь в подсознании, что откуда-то начал доноситься сходный с гудением звук, только более пронзительный, чем гудение пчел; впрочем, он был недостаточно громок, чтобы стать помехой. Она позволила себе закрыть глаза…
Внезапно, всего в нескольких ярдах от нее, в том месте дорожки, куда не проникал ее взгляд, раздались шаги. Они возникли как-то внезапно, как будто кто-то вдруг вступил на дорожку с травяного газона… чего быть не могло, так как она непременно увидела бы того, кто шел по траве. Одновременно раздался чей-то баритон, весело напевавший только для себя. Этот голос возник тоже неожиданно — на полуслове, можно сказать: «…делают все люди, это делают все люди…» И вдруг пение оборвалось. Одновременно смолк и шум шагов.
Теперь глаза миссис Долдерсон были открыты, причем открыты очень широко. Ее высохшие пальцы впились в подлокотники кресла. Она помнила этот мотив; более того, она узнала и этот голос. Узнала, несмотря на долгие, долгие годы… Какой глупый сон! Она вспоминала об Артуре всего лишь за несколько минут до того, как прикрыла веки…
Но ведь она ни в малейшей степени не ощущает сонливости! Все вокруг видится ясно и резко и кажется таким естественным, а пальцы отлично ощущают твердость древесины подлокотника.
И тут у нее мелькнула новая мысль. Должно быть, она умерла. Вот почему все так не похоже на обычный сон. Сидя тут на солнышке, она тихо отошла прямо во сне. Доктор предупредил ведь ее, что это может произойти с ней совершенно неожиданно… Вот и произошло.
Миссис Долдерсон почувствовала мгновенное облегчение. Никак не скажешь, что она боялась смерти, но все же ее не оставляло ощущение неизбежности предстоящего испытания. Теперь все осталось позади — и никакого испытания! Просто заснула, и всё! Неожиданно она почувствовала себя счастливой; нет, скорее весело возбужденной… Хотя странно все-таки, что она по-прежнему как будто привязана к своему креслу.
Раздался скрип гравия под переминающимися ногами. Изумленный голос воскликнул:
— Чушь какая-то! Ничего не пойму! Что за чертовщина тут произошла?
Миссис Долдерсон неподвижно застыла в своем кресле. У нее не осталось сомнений в том, чей это голос.
Снова безмолвие. Ноги топтались на месте, будто их хозяин испытывал некие душевные терзания. Затем опять послышались шаги, но очень медленные, нерешительные. Они вынесли пред очи миссис Долдерсон какого-то молодого человека. О, каким юным, каким молодым он казался! Ее гортань перехватила судорога.
Молодой человек был одет в полосатый клубный блейзер и белоснежные фланелевые брюки. Его шею обвивал шелковый платок, а на голове, слегка сдвинутая на затылок, красовалась соломенная шляпа с яркой цветной лентой. Руки он держал в карманах брюк, а левым локтем прижимал к боку теннисную ракетку.
Она увидела его сначала в профиль — отнюдь не в лучшем ракурсе, так как на лице у него было написано глубочайшее изумление, рот широко открыт, а глаза неподвижно уставились на рощу и видневшиеся за ней розовые крыши домов.
— Артур! — мягко позвала миссис Долдерсон.
Он вздрогнул. Ракетка выпала у него из-под руки и со стуком ударилась о гравий дорожки. Он попытался одновременно сделать три дела — поднять ракетку, снять шляпу и сохранить достойный вид, но эта попытка завершилась полной неудачей. Когда он выпрямился, лицо его пылало и выражало глубочайшее смущение.
Молодой человек взглянул на старую леди в кресле, на ее колени, укрытые пледом, и на ее тонкие слабые пальцы, вцепившиеся в подлокотники. Его взгляд проник еще дальше — в глубину комнаты за спиной у сидящей. Смущение юноши усилилось еще больше, и в нем появились нотки явного страха. Глаза снова обратились на пожилую леди. Она, со своей стороны, внимательно всматривалась в него. Он же никак не мог вспомнить, что когда-либо встречался с ней, и даже не мог представить, кто она такая… И все же в ее глазах он, казалось, читал нечто… нечто напоминавшее ему о чем-то отдаленно знакомом.
Миссис Долдерсон опустила взгляд на кисть собственной правой руки. Какое-то время она, казалось, изучала ее, как будто это было нечто удивительное, затем снова подняла глаза, как бы ища взгляда пришельца.
— Ты не узнаешь меня, Артур? — спросила она очень тихо.
В ее голосе звучала печаль, которую он принял за разочарование, смешанное с некоторым раздражением. Юноша сделал усилие, стараясь взять себя в руки.
— Я… боюсь, что нет. Видите ли, я… э-э… вы… — Он запнулся и с отчаянием закончил: — Вы, должно быть, тетушка Тельмы… мисс Килдер?
Несколько мгновений она молча смотрела на него. Он никак не мог понять выражения ее лица. И тогда она сказала:
— Нет. Я не тетушка Тельмы.
И снова его взгляд, минуя ее, проник в комнату. На этот раз юноша недоуменно потряс головой.
— Тут все изменилось… Нет, изменилось наполовину, — произнес он как в забытьи. — Слушайте, может, я попал не туда, куда нужно?… Нет, дело явно не в этом, — решительно ответил он на свой вопрос. — Что-то… Что-то случилось?
Он уже не просто удивлялся — казалось, он был потрясен до глубины души. Его испуганные глаза снова вернулись к миссис Долдерсон.
— Пожалуйста… Я ничего не понимаю… откуда вы меня знаете?
Его возрастающая нервозность очень беспокоила ее и заставляла соблюдать еще большую осторожность.
— Я узнала вас, Артур. Мы, видите ли, когда-то встречались с вами.
— Вот как? Я не помню… Извините меня, я ужасно сожалею…
— Вы плохо выглядите, Артур. Придвиньте вон тот стул и отдохните немножко.
— Благодарю вас, миссис… э… миссис…
— Долдерсон, — назвалась она.
— Благодарю вас, миссис Долдерсон, — сказал он, хмуря брови в попытке припомнить, кто она такая.
Она смотрела, как молодой человек придвигает стул. Каждое его движение, каждая его черточка были ей знакомы — даже та прядь волос, что падала ему на лоб, когда он наклонялся. Юноша сел и некоторое время молчал, хмуро глядя на лежавший за окном сад.
Миссис Долдерсон тоже не двигалась. Она была поражена ничуть не меньше, чем Артур, хотя и старалась этого не выдать. Очевидно, мысль, будто она умерла, оказалась глупой ошибкой. Она чувствовала себя так же, как всегда, она все еще сидела в своем кресле, все еще страдала от ставшей привычной боли в спине и все еще находила в себе силы сжать пальцами подлокотник кресла и ощутить его неподатливую твердость. И все же это был и не сон — все казалось слишком прочным, слишком крепким, слишком реальным — такими никогда не бывают вещи, снящиеся по ночам… К тому же происходящее как-то уж слишком логично — было бы куда проще, если б возле нее оказался какой-нибудь другой молодой человек, не Артур…
А может, это просто галлюцинация? Фокус ее сознания, перенесшего черты Артура на совершенно непохожее лицо незнакомца?
Она взглянула на юношу. Нет, это предположение не годится — он же отозвался на имя Артур. Значит, без сомнения, это и есть Артур… к тому же он носил блейзер Артура… сейчас, правда, тоже шьют блейзеры такого фасона, но прошло уже много лет с того времени, когда она в последний раз видела юношей в соломенных шляпах…
Так, может, привидение? Но нет, он же вполне материален. Вон и стул затрещал под ним, когда он садился, а его подошвы скрипели, касаясь гравия… Кроме того, кто вообще слышал о привидении в образе абсолютно ничего не понимающего молодого человека, да еще такого, который порезался во время бритья?
Он прервал течение ее мыслей, круто обернувшись:
— Я думал застать тут Тельму, она обещала мне быть тут. Пожалуйста, скажите, где она?
Как он похож на испуганного мальчугана, подумала миссис Долдерсон. Ей хотелось успокоить юношу и ни в коем случае не усугублять его тревогу. Но она не смогла придумать ничего другого, кроме:
— Тельма недалеко.
— Я должен найти ее. Она, наверное, сможет объяснить мне, что тут произошло. — Он сделал попытку встать.
Она положила пальцы на его рукав и тихонько удержала.
— Подождите минутку, скажите, что, по-вашему, тут случилось? Что так сильно вас встревожило?
— Вот это, — сказал молодой человек, широким жестом охватывая все, что окружало их. — Все тут иное… и одновременно то же самое… и все же… я чувствую, будто… будто я слегка спятил.
Она твердо посмотрела ему в глаза и покачала головой:
— Вряд ли. Скажите, в чем вы видите какие-то странности?
— Я пришел сюда поиграть в теннис и… ну, и повидать Тельму… — поправился он. — Все было как раньше, как обычно… Проехал по подъездной дорожке и прислонил велосипед к большой елке там, где начинается тропинка. Только я двинулся по ней, как вдруг, едва я достиг угла дома, как все пошло как-то не так, стало странным…
— Стало странным? — спросила миссис Долдерсон. — Что именно стало странным?
— Ну… почти все. Солнце в небе будто дрогнуло. Деревья вдруг стали выше и вообще другими. Цветы вон на той клумбе приобрели совсем иную окраску. Оказалось, что плющ, который раньше оплетал всю стену, теперь еле достигает половины ее высоты, и, похоже, он принадлежит совсем к другой разновидности. И появились дома, которых не было. Я их никогда раньше не видел — за рощей ведь лежит открытое поле. Даже гравий на дорожке более желтый, чем мне помнится. И эта комната… Это ведь та же комната. Я знаю этот письменный стол и камин… и две картины… Но обои теперь другие. Я никогда их не видел, хотя они явно не новые… Пожалуйста, скажите мне, где Тельма? Я хочу объясниться с ней… Наверно, я все-таки немного не в своем уме…
Миссис Долдерсон крепко сжала его руку.
— Нет, — сказала она рассудительно. — Что бы это ни было, это не то, что вы думаете.
— Тогда что же? — Он резко оборвал фразу и прислушался, слегка наклонив голову. Звук разрастался. — Что это? — спросил юноша с тревогой.
Рука миссис Долдерсон еще крепче сжала его руку.
— Не бойтесь, — сказала она ему как ребенку, — все в порядке, Артур.
Машина прошла над ними на высоте не более тысячи футов, ее двигатели ревели, оставляя за собой воздушную волну, раскатывающую этот грохот во все стороны, пока он наконец не умолк.
Артур увидел самолет и наблюдал, как он исчезает. Его лицо, когда он повернулся к ней, было белым как мел и испуганным. Дрожащим голосом он спросил:
— Что?.. Что это было?
Совсем тихо, будто пытаясь чуть ли не силой навязать ему спокойствие, миссис Долдерсон произнесла:
— Обыкновенный аэроплан, Артур. Ужасно противные и шумные машины.
Он посмотрел в ту сторону, где исчез самолет, и покачал головой.
— Но я видел аэропланы и слышал их. Они совсем не такие. Их мотор работает, как у мотоцикла, чуть-чуть громче. А это было что-то страшное! Не понимаю… Не понимаю, что со мной случилось… — В его голосе звучала тоска.
Миссис Долдерсон попыталась что-то сказать, но промолчала, ибо вдруг пришла мысль, вернее, у нее возникло воспоминание о Гарольде, говорящем что-то об измерениях, о возможности их свертывать и развертывать в разных направлениях, причем о времени он отзывался так, будто это тоже одно из измерений. И как шок вдруг возникло интуитивное понимание… Нет, понимание — это слишком сильно сказано… скорее — прозрение.
Тело юноши сотрясала крупная дрожь. Он явно находился под стрессом веры в свое окончательное безумие. Ей придется помочь ему остановиться. Сделать это безболезненно не удастся, но надо постараться причинить ему как можно меньше боли.
— Артур! — резко сказала миссис Долдерсон.
Он поднял на нее мутные глаза. Теперь она намеренно говорила с ним резко и деловито.
— В буфете ты найдешь бутылку бренди. Пожалуйста, принеси ее… и два бокала.
Он повиновался, действуя подобно лунатику.
Она на треть наполнила его бокал и налила немного в свой. Юноша заколебался.
— Пей же! — скомандовала миссис Долдерсон. — Ты перенес сильное потрясение. Бренди тебе поможет. Я хочу поговорить с тобой, но вряд ли смогу добиться толку, если ты будешь вести себя как полоумный.
Он выпил, подавился алкоголем и поставил бокал на стол.
— Допей, — твердо сказала она. Он послушно допил до дна. — Ну, получше?
Он молча кивнул.
Теперь миссис Долдерсон знала, что делать, и набрала побольше воздуха в легкие. Полностью изгнав из голоса былую резкость, она спросила:
— Артур, скажи мне, какой сегодня день?
— День? — повторил он удивленно. — Ну, как же — сегодня пятница… а число… э-э… двадцать седьмое июня.
— А какой год, Артур? Какой год?
Теперь он повернулся к ней всем телом.
— Знаете, я не настолько ополоумел. Я помню, кто я такой и где нахожусь… Во всяком случае, мне так кажется… Это весь мир сошел с ума, а вовсе не я. Я могу рассказать о себе…
— Все, что я хочу услышать от тебя, Артур, так это то, какой у нас сейчас год. — В голосе миссис Долдерсон снова зазвучали приказные интонации.
— Тысяча девятьсот тринадцатый, разумеется, — ответил он.
Взор миссис Долдерсон вновь упал на лужайку и цветы. Она слегка кивнула. Тот самый год… И именно пятница. Как странно, что она помнит все эти мелочи… Вполне возможно, что и число было то же самое — двадцать седьмое июня… а вот что пятница 1913-го, так это бесспорно. И он не пришел… Как давно, как давно это было…
Его голос вернул ее к действительности. В нем звучала тревога.
— Но почему… почему вы спрашиваете меня об этом… я хочу сказать, насчет года?
Лоб миссис Долдерсон избороздили морщины, глаза выдавали беспокойство. Ее сердце томилось от жалости. Она снова положила свою иссохшую, почти невесомую ладонь на сильную, крепкую руку юноши.
— Мне кажется… мне кажется, я понимаю, — проговорил он дрожащим голосом. — Со мной произошло что-то загадочное, верно? Каким-то образом это больше не тысяча девятьсот тринадцатый год, вы это хотите сказать? Потому что деревья стали не такие… аэропланы… — Молодой человек замолчал, глядя на нее широко распахнутыми глазами. — Вы обязаны сказать мне… пожалуйста, пожалуйста, скажите, что же со мной случилось? Где я теперь… где этот…
— Бедный мальчик, — пробормотала она.
— О, ради бога…
«Таймс» с частично решенным кроссвордом валялся на стуле рядом с креслом. Миссис Долдерсон нерешительно подняла газету, сложила ее заголовком наружу и протянула юноше. Его рука дрожала, принимая газету.
— Лондон, понедельник, первое июля, — прочел он вслух и пораженным шепотом добавил: — Тысяча девятьсот шестьдесят третий!
Он уронил газету и с мольбой посмотрел на миссис Долдерсон. Она дважды медленно кивнула. Они долго сидели молча, глядя друг на друга.
Постепенно выражение его лица изменилось. Брови сошлись, как будто он испытывал острую боль. Он нервно огляделся, глаза бегали взад и вперед, будто в поисках выхода из ловушки. Затем они вернулись к миссис Долдерсон. На мгновение юноша крепко зажмурился и снова открыл их, полные боли и страха.
— О нет… нет! Нет! Вы не… вы не можете быть… Вы сказали… вы сказали мне… вы же миссис Долдерсон, верно? Вы же сами сказали так… вы не… вы не можете быть… Тельмой…
Миссис Долдерсон промолчала. Они продолжали смотреть друг на друга. И вдруг лицо его исказилось как у готового заплакать маленького ребенка.
— Боже! О-о-о… — выдавил он и спрятал лицо в ладонях.
Миссис Долдерсон с горечью смотрела на трясущиеся плечи юноши. Ее худая, покрытая голубыми венами левая рука протянулась к его опущенной голове и нежно погладила белокурую шапку волос.
Правая же рука нащупала на столе кнопку звонка. Она нажала на кнопку и долго-долго не отрывала от нее палец.

Шорох движения заставил ее открыть глаза. Венецианские шторы затеняли комнату, пропуская, однако, достаточно света, чтобы она могла узнать Гарольда, стоявшего около постели.
— Я не хотел будить тебя, мама.
— Ты не разбудил меня, Гарольд. Я только дремала, а не спала. Садись рядом, милый, я хочу поговорить с тобой.
— Ты не должна переутомляться. У тебя ведь был небольшой приступ, как ты знаешь.
— Еще бы! Но для меня более утомительно гадать, чем знать наверняка. Я не задержу тебя долго.
— Отлично, ма. — Он пододвинул стул поближе к кровати и сел, взяв в руки ее ладонь. Она смутно различала черты его лица в сумраке комнаты.
— Ведь это все твои проделки, Гарольд, не так ли? Именно твой эксперимент доставил сюда несчастного Артура?
— Это была непредвиденная случайность, мама.
— Расскажи подробнее.
— Мы долго работали. Эксперимент был нашим первым опытом. Теоретически же мы считали это дело вполне осуществимым. Мы доказали, что если… Ох, дорогая, это так трудно выразить обычными словами… Что если мы сможем… ну, свернуть измерение, вроде как бы сложить и наложить его на самого себя, тогда две точки, в нормальных условиях отстоящие друг от друга, смогут совпасть… Боюсь, я говорю не очень понятно…
— Не обращай внимания, милый. Продолжай.
— Так вот, когда мы запустили наш генератор, свертывающий поле, мы попытались совместить две точки, нормально разделенные пятьюдесятью годами. Представь себе лист бумаги с двумя нанесенными на него точками, который сгибается так, чтобы точки совпали.
— Ну, и?..
— Тут много случайного. Мы могли выбрать интервал в десять лет, могли в сто, но почему-то остановились на пятидесяти. И, знаешь, точность получилась просто потрясающая — ошибка составила всего лишь четыре календарных дня на пятьдесят лет. Потрясающе! Теперь нам придется отыскивать источник этой ошибки, но если ты спросишь, готов ли кто-нибудь из нас биться об заклад…
— Да, милый, я уверена, что это просто замечательно. Но все-таки, что же именно произошло?
— Ох, извини. Итак, как я уже говорил, имел место просто несчастный случай. Мы включили эту штуковину только на три или четыре секунды, но бедняга, должно быть, умудрился войти в поле совмещения как раз в этот крошечный промежуток времени. Невероятно! Один шанс на миллион! Мне ужасно жаль, что так получилось, но мы никак не могли предположить…
Голова на подушке слегка отвернулась.
— Нет, разумеется, не могли, — согласилась миссис Долдерсон. — Ну, и что же было потом?
— Да ничего особенного. Мы ни о чем не подозревали, пока Дженни не прибежала на твой звонок и не нашла тебя в обмороке, а этого парня — Артура — в полной истерике. Тогда она послала за мной…
Одна из наших девочек помогла уложить тебя в постель. Приехал доктор Соул и занялся тобой. Затем он накачал транквилизаторами Артура. Бедолага очень нуждался в этом — это ж надо, попасть в такую передрягу, когда всего-то и ждешь, что сыграешь с любимой девушкой партию в теннис!
Когда он наконец несколько утихомирился, то смог рассказать нам, кто он такой и откуда прибыл. Вот это был номер! Живое доказательство удачи первого же испытания!
Но все, чего он хотел, — это вернуться в свое время, причем как можно скорее. Бедняга был жутко выбит из колеи. Доктор Соул полагал, что его необходимо взять под наблюдение, не то дело может кончиться сумасшествием. Похоже, все к тому шло, и нам даже казалось, что ему вряд ли сильно полегчает, даже если он быстренько попадет к себе.
Но мы не знали, сумеем ли послать его обратно. Передвижение «вперед», грубо говоря, может рассматриваться как резкая акселерация естественной прогрессии, но идея передвижения «назад», если подумать хорошенько, вызывает множество труднопредставимых осложнений. Возник весьма продолжительный спор, но доктор Соул его прекратил. Если существует хоть какой-нибудь шанс, сказал он, то этот парень имеет право им воспользоваться, а мы обязаны исправить нанесенный ему вред. Кроме того, если мы не попытаемся это сделать, то нам, безусловно, придется объяснять властям, как это у нас на руках оказался буйнопомешанный и каким образом он, так сказать, сбился на пятьдесят лет со своего жизненного курса.
Мы попробовали объяснить этому Артуру, что не уверены в том, сработает ли процесс в обратном направлении, и что в любом случае тут имеет место четырехдневная ошибка во времени, так что и в самом лучшем варианте необходимая точность не будет достигнута. Не думаю, что до него дошло. Бедняга был в жутком состоянии; все, чего он хотел, — получить свой шанс, хоть самый ничтожный, и убраться отсюда. На этом он прямо зациклился.
Ну, мы и решили рискнуть — в конце-то концов, если окажется, что ничего не получилось… ну, он все равно об этом никогда не узнает… а может, и вообще выпадет пустышка.
Генератор был готов и стоял на той же отметке. Мы приставили к нему одного парня, а сами отвели Артура на дорожку — на то место, где она кончается у дверей твоей комнаты, и поставили его там.
«А теперь шагайте! — сказали мы. — Идите точно так же, как шли в тот момент, когда все это с вами случилось». И тут же подали сигнал включить генератор. Учитывая наркотик доктора и прочие обстоятельства, Артур был в полном затмении, но тем не менее сделал все, что было в его силах, чтобы взять себя в руки. Он двинулся вперед как бы в ступоре. И несмотря на это, парень отлично выполнил все наши указания. Чудом удерживаясь от рыданий, он умудрился каким-то противоестественным голосом запеть: «…это делают все люди, это делают все люди…» И вдруг исчез — просто испарился, и все тут!
Гарольд помолчал и с сожалением добавил:
— Оставшиеся доказательства не слишком впечатляющи — теннисная ракетка, почти новая, но в то же время, безусловно, изготовленная десятки лет назад, и соломенная шляпа в том же состоянии.
Миссис Долдерсон все еще молчала. Тогда он сказал:
— Мы сделали все, что могли, мама.
— Конечно, конечно, милый. И вполне успешно. Не ваша вина, что нанесенный ущерб был возмещен не полностью… Нет, мне просто любопытно, что случилось бы, включи вы свою машину несколькими минутами раньше… или позже. Но я подозреваю, что этого произойти никак не могло… Тебя тут бы не оказалось, если бы подобное было возможно.
Гарольд с недоумением взглянул на нее:
— О чем ты, мама?
— Не обращай внимания, дорогой. Как ты и говорил, это был всего лишь несчастный случай. Так мне представляется, по крайней мере… Хотя такое множество важных событий на самом деле являются случайными, что приходится удивляться, не записаны ли они на самом деле где-то там — далеко-далеко.
Гарольд смотрел на нее, пытаясь понять смысл этой фразы, а потом решился задать вопрос:
— Но что заставляет тебя думать, что мы успешно вернули его назад, мама?
— О, я знаю, что вам это удалось. Во-первых, я отчетливо помню тот день, когда я прочла в газете, что лейтенант Артур Уоринг Бэтли награжден орденом за выдающиеся заслуги. По-моему, это произошло где-то в ноябре тысяча девятьсот пятнадцатого года. А во‐вторых, я только что получила письмо от твоей сестры.
— От Синтии? Какое она может иметь отношение к этому делу?
— Она хочет приехать навестить нас. Она намерена снова выйти замуж и хотела бы привезти с собой этого молодого человека… хотя мне кажется, что он не так уж и молод… чтобы показать его нам.
— Все это так, но я не вижу…
— Она думает, что тебе будет интересно с ним познакомиться. Он физик.
— Но…
Миссис Долдерсон даже не заметила, что ее прервали. Она продолжала:
— Синтия говорит, что его зовут Бэтли… и он сын полковника Артура Уоринга Бэтли, кавалера ордена за выдающиеся заслуги, живущего в Найроби, в Кении.
— Ты хочешь сказать, что он сын?..
— Так мне кажется, милый. Странно, не правда ли? — Миссис Долдерсон немножко подумала и добавила: — Если все эти вещи действительно записаны где-то, они, видимо, записываются в каком-то весьма странном неряшливом беспорядке. Ты согласен со мной, милый?

Странно

В конце декабря 1966 года мистер Астер явился в солидную нотариальную контору «Кроптон, Дэггит и Хоув» по ее приглашению. Он был встречен вежливым молодым человеком не старше тридцати лет. Несмотря на молодость, мистер Фреттон уже был законным преемником господ Кроптона, Дэггита и Хоува на посту директора конторы.
Когда мистер Астер узнал от мистера Фреттона, что, согласно завещанию покойного сэра Эндрю Винселла, он наследует ни много ни мало шесть тысяч Обыкновенных Акций компании «Бритиш Пластик», до него не сразу дошел смысл этого сообщения. В завещании пояснялось, что настоящий дар сделан в знак признательности за неоценимую услугу, которую однажды мистер Астер оказал покойному. Какую именно услугу оказал мистер Астер, в завещании не говорилось, и, хотя мистер Фреттон, разумеется, не имел права интересоваться этим вопросом, он с трудом сдерживал свое любопытство.
Неожиданное счастье (каждая акция стоила 83 фунта 6 пенсов) привалило как раз вовремя. Незначительной части акций вполне хватило, чтобы урегулировать наиболее неотложные финансовые проблемы, и в процессе их решения мистеру Астеру пришлось неоднократно встречаться с мистером Фреттоном. Настало время, когда любопытство заставило мистера Фреттона переступить ту грань деловой скромности, которая требовалась от человека его профессии.
— Вы ведь не очень хорошо знали сэра Эндрю, не так ли? — как бы невзначай заметил он однажды.
Конечно, мистеру Астеру ничего не стоило пресечь подобные поползновения, но он и не подумал сделать это. Он задумчиво глядел на мистера Фреттона, о чем-то размышляя.
— Я виделся с сэром Эндрю всего один раз в жизни, — произнес он наконец, — и в течение каких-нибудь полутора часов.
— Так я и предполагал, — сказал мистер Фреттон, нисколько не заботясь о том, чтобы скрыть свое смущение. — В июне прошлого года, не так ли?
— Двадцать пятого, — уточнил мистер Астер.
— А до этого никогда?
— Ни до, ни после.
Мистер Фреттон покачал головой:
— В этой истории очень много странного. Послушайте, вы свободны завтра вечером?
Мистер Фреттон был свободен. На следующий день они встретились в клубе и после кофе удобно устроились в укромном уголке гостиной.
— По правде говоря, я бы чувствовал себя куда более счастливым, если бы в этой истории оказалось меньше странностей и загадок, которые я не могу понять… Во всем этом есть нечто из ряда вон выходящее, — задумчиво начал мистер Астер свой рассказ. — Впрочем, лучше по порядку. Вот как это произошло.
Несмотря на дождливое лето, вечер 25 июня был на редкость хорош. Наслаждаясь чудесной погодой, я неторопливо шел домой и только подумал: «Не заглянуть ли мне в ближайший кабачок пропустить рюмку виски», как заметил этого старика. Схватившись за барьер, отделяющий тротуар Тенет-стрит от мостовой, он беспомощно и изумленно оглядывался. Конечно, в нашей части Лондона, особенно летом, можно встретить иностранца из любой части света. Вид у некоторых из них бывает довольно растерянный, но этот старик (на вид ему было за семьдесят) был не из туристов. Его очень хорошо характеризовало одно слово — «элегантность». Оно-то сразу и пришло мне на ум. Аккуратно подстриженная бородка клинышком, черная фетровая шляпа, превосходного покроя темный костюм, дорогие туфли и неброский, но изысканный галстук создавали законченный портрет джентльмена в наиболее полном смысле этого слова. Конечно, и людям его круга случается заглядывать в нашу часть города, хоть они и чувствуют себя здесь не в своей тарелке; но чтобы стоять вот так, на виду у всех, в одиночестве, изумленно оглядываясь по сторонам, — такое здесь увидишь не часто. Два-три прохожих бегло взглянули на незнакомца и, объяснив его состояние по-своему, прошли мимо. Я этого не сделал. На меня старик не произвел впечатления подвыпившего человека. Нет. Мне показалось, что он сильно испуган. Я остановился:
— Вам нездоровится? Если хотите, я найду такси.
Он растерянно обернулся, но не сразу увидел меня, будто я был неизмеримо далеко. Ему потребовалась минута, чтобы рассмотреть меня; еще больше времени и напряжения понадобилось ему для ответа.
— Не надо, — сказал он неуверенно, — не надо, благодарю вас. Я… я здоров.
Я почувствовал, что он чего-то недоговаривает. В словах старика не слышалось просьбы оставить его в покое, а раз уж я подошел, то не следовало бросать его на произвол судьбы.
— Вас что-то потрясло? — спросил я.
Не отрывая глаз от снующих по улице машин, он молча кивнул.
— Поблизости есть больница… — начал было я.
— Не надо, — повторил он вновь и снова отрицательно покачал головой. — Две-три минуты, и я приду в себя.
Он и на этот раз не попросил меня оставить его. Мне даже показалось, будто он не хочет, чтобы я уходил. Он все оглядывался. Потом напрягся, замер и с неподдельным изумлением уставился на свою одежду. Отпустив барьер, он поднял руку и взглянул на рукав. Затем поглядел на кисть руки — красивую, холеную, худую от старости, с усохшими суставами и вздувшимися голубыми венами. Мизинец украшало золотое кольцо с печаткой.
Кто из нас не слышал о «глазах, готовых выскочить из орбит»? Но прежде я никогда не видел, чтобы такое случалось на самом деле. Его глаза действительно готовы были выскочить из орбит, а поднятая рука вдруг задрожала. Он попытался что-то сказать, у меня возникло опасение, что его вот-вот хватит удар.
— Больница, — повторил я, но он снова отрицательно покачал головой.
Я просто не знал, что делать. Во всяком случае, присесть ему было необходимо. «Быть может, ему поможет рюмка коньяку?» — подумал я. Не ответив и на это мое предложение, он все же покорно последовал за мной через дорогу, в отель «Вилберн». Я усадил его и заказал две рюмки бренди. Отпустив официанта и повернувшись к своему незнакомцу, я увидел, что тот с ужасом смотрит в противоположный угол бара, в зеркало. Не отрывая от него взгляда, он снял шляпу, дрожащей рукой прикоснулся к бородке, к серебряным волосам и снова замер, все так же пристально вглядываясь в свое отражение.
Наконец принесли бренди. Добавив в рюмку содовой, он выпил ее залпом. Рука его перестала дрожать, и щеки порозовели. Неожиданно он встал, словно принял какое-то важное решение.
— Прошу прощения, я вернусь через минуту, — сказал он, пересек зал и… остановился у зеркала.
Он стоял минуты две почти вплотную к зеркалу и внимательно себя изучал. Затем вернулся к столику, если и не успокоенный, то несколько приободрившийся, и указал официанту на наши пустые рюмки.
— Я обязан перед вами извиниться, — произнес он, как-то странно глядя на меня. — Вы были чрезвычайно добры.
— Не стоит благодарности, — ответил я, — рад, что мог вам быть полезным. Вы, вероятно, испытали какое-то сильное потрясение?
— Не одно, — согласился он и тут же добавил: — До чего же порой правдоподобны бывают наши сны!
Я счел за лучшее промолчать, не имея понятия, что ответить на это.
— Сначала немного жутковато, — продолжал он с наигранной веселостью.
— Что с вами произошло? — спросил я, все еще ничего не понимая.
— Во всем виноват я сам. Только я, и никто другой… Но я так торопился, — объяснил он. — Я переходил дорогу позади трамвая… за ним оказался встречный… Наверное, он меня сшиб.
— Вот оно что, понятно… Где это произошло?
— В двух шагах отсюда. На Тенет-стрит.
— Но… но вы, кажется, не ранены, — заметил я, опешив.
— Похоже, что нет, — с сомнением в голосе согласился он, — кажется, не ранен.
На нем не было ни царапины, одежда его была в безупречном состоянии, а самое главное — трамвайные рельсы убрали с Тенет-стрит двадцать пять лет назад. Поразмыслив, я решил пока не говорить ему об этом. Официант принес рюмки. Старик сунул руку в жилетный карман и снова растерянно уставился в одну точку.
— Мои золотые! Мои часы! — воскликнул он.
Я протянул официанту банкнот в один фунт. Старик внимательно наблюдал, как тот отсчитывает мне сдачу.
— Извините меня, сэр, — сказал ему я, когда официант удалился, — но мне кажется, что испытанное вами потрясение вызвало провал в памяти. Помните ли… помните ли вы, кто вы такой?
Продолжая держать палец в жилетном кармане, он посмотрел на меня пристально и несколько подозрительно.
— Кто я такой? Я Эндрю Винселл. Живу здесь рядом, на Харт-стрит.
— Раньше здесь действительно была Харт-стрит, но ее переименовали в начале тридцатых годов, во всяком случае, еще до войны, — после некоторого колебания сказал я.
Если до этого казалось, что старик приободрился и пришел в себя, то после моих слов от его бодрости снова не осталось и следа. В течение нескольких минут он не проронил ни слова. Затем ощупал карман пиджака и достал бумажник с золотыми уголками и тиснеными инициалами «Э.В.». С удивлением взирая на бумажник, старик положил его на стол. Потом открыл его, из левого отделения вынул однофунтовую кредитку (при этом он озадаченно нахмурился), затем еще одну, пятифунтовую, которая озадачила его еще больше. Он снова молча полез в карман и вытащил элегантную записную книжку, одного цвета с бумажником. В нижнем правом углу можно было заметить все те же инициалы, а в верхнем было вытеснено: «Блокнот 1966». Старик долго разглядывал книжку, прежде чем обратил свой взор на меня.
— Девятьсот шестьдесят шестой? — спросил он, запинаясь.
— Именно, — подтвердил я.
Последовала продолжительная пауза.
— Не… не понимаю, — сказал он совсем по-детски. — Моя жизнь! Что стало с моей жизнью?!
На лице его появилось жалкое, убитое выражение. Я придвинул ему рюмку, и он отпил немного бренди.
— Господи! — простонал он, открыв записную книжку. — Все это слишком правдоподобно. Что, что со мной случилось?!
— Частичная потеря памяти, — заметил я сочувственно, — как известно, нередко наблюдается после потрясений. Обычно это скоро проходит. Загляните туда еще раз, — указал я на бумажник. — Быть может, вы обнаружите то, что поможет вам вспомнить…
После некоторого колебания он сунул руку в правое отделение бумажника. На свет появилась цветная любительская фотография семейной группы, в центре которой находился он сам, только пятью-шестью годами моложе, рядом — очень похожий на него мужчина лет сорока, две женщины помоложе и два подростка. За ухоженным газоном виднелся старинный особняк.
— Думаю, вам не приходится жаловаться на жизнь, — заметил я. — Похоже, что вы недурно прожили свой век.
За фотографией последовали три визитные карточки, на которых стояло только: «Сэр Эндрю Винселл», но не было никакого адреса. Кроме этого, там был еще конверт, адресованный сэру Эндрю Винселлу, Бритиш Пластик, Лондон. Он покачал головой, отхлебнул бренди, снова взглянул на конверт и невесело усмехнулся. Затем с заметным усилием взял себя в руки и решительно заявил:
— Это какой-то сон, глупый сон. Как бы проснуться? — Он закрыл глаза и произнес внятно: — Я Эндрю Винселл. Мне двадцать три года. Я живу на Харт-стрит, сорок восемь. Я ученик бухгалтера в фирме «Пенбери и Тралл». Сейчас двенадцатое июля тысяча девятьсот шестого года. Сегодня утром на Тенет-стрит меня сшиб трамвай. Наверное, поэтому меня преследуют галлюцинации. Ну, а теперь хватит!
Он открыл глаза и искренне удивился тому, что я не исчез. Потом взглянул на конверт, и лицо его зло скривилось.
— «Сэр Эндрю Винселл»! — презрительно произнес он. — «Пластики». Что это, черт возьми, может означать?
— Естественно предположить, — сказал я, — что вы компаньон этой фирмы. Судя по всему, даже один из ее директоров.
— Но что такое пластики? — воскликнул он. — Это что же, имеет отношение к пластилину? С какой стати я стал бы заниматься этим?
Я колебался. Потрясение, каково бы оно ни было, вычеркнуло из его памяти полвека с лишним. Может быть, подумал я, разговор на близкую, важную для него и, несомненно, знакомую тему поможет вернуть ему память… Я постучал по крышке стола.
— Вот вам, к примеру, один из пластиков.
Он внимательно осмотрел крышку, даже поцарапал ее ногтем.
— Какой же это пластик? Ведь это совершенно твердое вещество, — заметил он.
Я попытался объяснить:
— Сначала было мягким, потом затвердело. Существует много различных пластиков. Пепельница, сиденье стула, эта ручка, обложка моей чековой книжки, плащ женщины за соседним столиком, ручка ее зонтика, сумочка, сотни предметов вокруг нас, и даже моя рубашка, — все это из пластика.
С возрастающим вниманием он переводил взгляд с одного предмета на другой. Наконец пристально поглядел на меня. Голос его едва заметно дрогнул, когда он повторил свой вопрос:
— Сейчас действительно тысяча девятьсот шестьдесят шестой год?
— Разумеется, — подтвердил я. — Если не верите своему собственному календарю, взгляните на календарь вон там, за стойкой бара.
— Ни одной лошади, — пробормотал он себе под нос. — Да и деревья в сквере слишком высоки… Сон иногда бывает последовательным. Но не до такой же степени…
С минуту он молчал, потом неожиданно воскликнул:
— Господи, господи, если все это в самом деле… — Он снова повернулся ко мне. Глаза его горели. — Расскажите подробнее об этих пластиках, — нетерпеливо потребовал он.
Я не химик и в пластиках разбираюсь не лучше, чем, скажем, первый встречный на улице, но он был так явно заинтересован, что я решил попытаться. Кроме того, я надеялся, что это поможет вернуть ему память. Я указал пальцем на пепельницу.
— Мне сдается, что это бакелит, один из самых первых термопластиков. Человек по фамилии Бакелит запатентовал его году так в… тысяча девятьсот девятом. Это имеет какое-то отношение к фенолу и формальдегидам.
— Термопластик? — переспросил он. — Что это означает?
Я объяснил, как мог, то немногое, что было мне известно о молекулярных цепях, о их расположении, о полимеризации и тому подобных штуках, а также о некоторых наиболее характерных способах их применения. При этом у меня совсем не было чувства, что я «учу ученого». Вовсе нет. Напротив, он слушал с сосредоточенным вниманием и время от времени повторял то или иное слово, словно пытаясь лучше запомнить его. Само собой разумеется, мне было в высшей степени лестно слышать, как он зазубривает сказанные слова, но я не мог обманываться — все это вряд ли способствовало возвращению его памяти.
Должно быть, мы — вернее, я — проговорили около часа. Наконец я заметил, что бодрость, появившаяся под воздействием двух рюмок бренди, иссякла и он снова чувствует себя скверно.
— Будет лучше, если я провожу вас домой, — сказал я. — Помните ли вы, где находится ваш дом?
— Харт-стрит, сорок восемь, — ответил он.
— Я говорю о вашем теперешнем доме, — настаивал я.
Он будто не слышал меня.
— Если бы только я смог все это вспомнить… если бы только я смог вспомнить, когда проснусь… — в отчаянии бормотал он. Неожиданно он снова взглянул на меня: — Как ваше имя?
Я ответил.
— Постараюсь запомнить, если мне это удастся, — уверил он меня с самым серьезным видом.
Перегнувшись через стол, я открыл его записную книжку и, как ожидал, обнаружил адрес: он жил где-то в районе Гросвенор-стрит. Сложив бумажник и книжку вместе, я сунул их ему в руку. Он машинально убрал их в карман и сидел с отрешенным видом, пока официант вызывал такси.
Пожилая горничная распахнула перед нами двери внушительной квартиры. Я посоветовал ей вызвать личного доктора сэра Эндрю, дождался его прихода и рассказал о происшествии.
На следующий вечер я позвонил и справился о здоровье старика. Мне ответили, что сэр Эндрю хорошо выспался, наутро проснулся немного усталым, но без каких-либо признаков провала памяти. Доктор не видел причин для беспокойства, сказали мне, поблагодарив за то, что я позаботился доставить старика домой. На этом разговор закончился. Откровенно говоря, я и не вспомнил об этой истории до самого декабря, когда в газетах появилось сообщение о его смерти.

Мистер Фреттон некоторое время молчал, попыхивая сигарой, и наконец высказал свое не очень-то глубокомысленное заключение:
— Странная история.
— То-то и оно, что странная, — согласился мистер Астер.
— Я хочу сказать, — пояснил мистер Фреттон, — что вы оказали ему немалую услугу, но, если позволите, все же не такую, чтобы ее оценивать в шесть тысяч акций, каждая из которых стоит по теперешнему курсу восемьдесят три фунта шесть пенсов.
— Вот именно, — согласился мистер Астер.
— Но самое странное, — продолжал мистер Фреттон, — что вы встретились с сэром Эндрю в прошлом году, а завещание было составлено и подписано им семь лет назад.
Некоторое время он снова занимался своей сигарой, потом сказал:
— Думаю, что я ничем не нарушу доверия своих клиентов, если сообщу вам, что и этому завещанию предшествовало другое, написанное двенадцатью годами раньше, в котором опять-таки имеется относящийся к вам пункт.
— Лично я уже отказался от желания что-нибудь понять, — сказал мистер Астер, — но если говорить о странных вещах, то, наверное, вам будет интересно взглянуть на это. — Он извлек из кармана записную книжку и достал из нее газетную вырезку. Это был некролог, озаглавленный: «Сэр Эндрю Винселл — пионер пластиков». «Интересно отметить, — говорилось в некрологе, — что в молодые годы ничто не говорило о будущем призвании сэра Эндрю. Он был обыкновенным учеником бухгалтера крупной фирмы «Пенбери и Тралл». Однако в 1906 году, в возрасте двадцати трех лет, он внезапно бросил службу и целиком посвятил себя химии. Спустя несколько лет им было сделано первое серьезное открытие, которое и послужило основанием для создания ныне могущественной компании».
— Гмм… — хмыкнул мистер Фреттон. — А известно ли вам, что его действительно  сшиб трамвай на Тенет-стрит в тысяча девятьсот шестом году?
— Конечно, ведь он сам говорил мне об этом.
Мистер Фреттон покачал головой.
— Все это чрезвычайно странно, — заметил он.
— Да, очень странно, — согласился мистер Астер.

Поиск вслепую

Шум гравия под остановившейся машиной заставил доктора Хэршома взглянуть на часы. Он закрыл блокнот, в котором что-то писал, убрал его в один из ящиков стола и начал ждать. Через несколько минут Стивенс отворил дверь и объявил:
— Мистер Трэффорд, сэр.
Доктор встал со стула и встретил молодого человека, который с некоторой опаской вошел в кабинет. Мистер Колин Трэффорд оказался приличного вида мужчиной старше тридцати лет, с каштановыми, слегка вьющимися волосами. Он был хорошо выбрит, одет в отлично скроенный твидовый костюм и идеально подходящие к нему ботинки. Он выглядел очень неплохо, но без оттенка чего-либо выдающегося. Совсем не трудно встретить, просто прогуливаясь, тридцать, а то и сорок точь-в-точь похожих на него молодых людей. Но при более пристальном рассмотрении, чем не преминул заняться доктор, можно было заметить признаки усталости, оттенки беспокойства в выражении его лица, едва заметные круги под глазами, тонкие, натянутые губы, свидетельствующие о непокорном упрямстве.
Они пожали друг другу руки.
— Долгой же выдалась поездка, — сказал доктор. — Думаю, что вы не откажетесь выпить. Обед будет подан только через полчаса.
Молодой человек согласился и сел на стул. Через некоторое время он сказал:
— Благодарю вас, что пригласили меня, доктор Хэршом.
— Звучит не слишком альтруистично, — сказал доктор. — Ведь гораздо удовлетворительнее общаться вживую, чем по переписке. Более того, я очень любознательный человек, недавно оставивший свою рутинную практику в сельской местности, мистер Трэффорд, поэтому в тех редких случаях, когда чувствую аромат некой тайны, мое любопытство буквально заставляет меня следовать ему.
Доктор опустился в кресло.
— Тайны? — повторил молодой человек.
— Тайны, — сказал доктор.
Молодой человек сделал глоток виски.
— Мой запрос ничем не отличался от запроса, который можно получить… да хотя бы от любого юриста, — сказал он.
— Но вы ведь не юрист, мистер Трэффорд.
— Нет, — признался Колин Трэффорд, — не юрист.
— Однако причина вашего запроса представляется мне очень срочной. В этом и состоит тайна. Какая срочность, да и вообще какой смысл запрашивать о человеке, в существовании которого вы сами, похоже, не уверены и о котором нет ни единой записи в канцелярии Сомерсета?
Молодой человек более пристально посмотрел на него, а доктор продолжал:
— Как я об этом узнал? Ну, запрос в канцелярию был бы естественным первым шагом. Если бы вы нашли свидетельство о рождении, то не пошли бы тем путем, на котором мы встретились. Фактически только очень любопытная и целеустремленная личность отправилась бы на поиски человека, которого официально не существует. Поэтому я сказал себе: «Если такая настойчивость имеет обоснование и встретилась мне, то почему бы не потрудиться и не разрешить эту тайну».
Молодой человек нахмурился.
— Вы намекаете, что сказали это себе до того, как получили мое письмо?
— Мой друг, Хэршом — не слишком-то распространенное имя, некая локальная особенность, присущая Харвестому, если, конечно, вам интересны такие нюансы. Поэтому я ничего не слыхал о Хэршомах, которые не были бы связаны с нами. А мы все, так или иначе, поддерживаем отношения. Поэтому, вполне естественно, мой интерес привлекло появление молодого, не известного никому из нас человека, который настойчиво обращается ко всякому встречному-поперечному со своей просьбой найти загадочного представителя фамилии Хэршомов. И так как, судя по всему, я стоял практически в конце вашего приоритетного списка, то решил собственноручно сделать несколько запросов. Я…
— Но почему вы решили, что находитесь в конце списка? — прервал его Колин Трэффорд.
— Потому что вы показали себя очень методичным искателем. Я имею в виду географический метод. Вы начали свои поиски с Хэршомов, что проживают в Лондоне, а затем расширяли радиус, пока не добрались сюда, до Херефордшира. В вашем списке должны остаться только два Хэршома, живущих еще дальше: Питер, что живет на самой окраине Корнуэлла, и Гарольд — в нескольких милях от Дарема, я прав?
Колин Трэффорд нехотя кивнул.
— Вы правы, — признался он.
Доктор Хэршом одарил его самодовольной улыбкой.
— Я так и думал. Существует… — начал было он, но молодой человек вновь прервал его.
— Вы ответили на мое письмо и пригласили меня сюда, однако мой вопрос остался без ответа, — заметил он.
— Это правда. Однако я ответил вам сейчас, указав, что человека, которого вы ищете, не только не существует, но и никогда не существовало.
— Но если вы так уверены в своем ответе, то зачем вообще было приглашать меня?
— Затем… — Речь доктора прервалась громким звуком гонга. — Ну надо же, Филлипс дает не больше десяти минут на подготовку. Давайте я покажу вам вашу комнату, а разговор мы продолжим за обедом.

Чуть позже, сидя за тарелкой супа, он сказал:
— Вы спросили, зачем я пригласил вас сюда. Я думаю, что ответ таков: так как вы проявляете любопытство в отношении моего гипотетического родственника, я тоже могу полюбопытствовать о тех мотивах, которые сделали вас таким любознательным. Это справедливо — как принято сейчас говорить.
— Это подозрительно, — ответил мистер Трэффорд после некоторых раздумий. — Признаюсь, любопытство к моему интересу в этом деле было бы оправдано в случае существования этой личности. Но так как вы уверили меня, что ее не существует, то вопрос о моих мотивах, несомненно, становится чисто академическим.
— Друг мой, а мой интерес тоже академический, но это ничуть не умаляет его серьезности. Возможно, мы найдем больше точек соприкосновения, если я опишу вам, как вся эта проблема представляется с моей точки зрения?
Трэффорд кивнул. Доктор продолжил:
— Итак, ситуация видится мне такой: семь или восемь месяцев назад молодой человек, совершеннейший незнакомец, начал обращаться к моим родственникам. По его словам, беспокойство это было связано с необходимостью установить местонахождение или получить некоторые сведения о местонахождении одной молодой особы, которую звали Оттилия Хэршом. Она родилась, по его словам, в 1928 году, может быть, несколькими годами раньше или позже, и, разумеется, могла выйти замуж и сменить фамилию.
В его ранних письмах чувствовалась уверенность, что давало основание предположить отсутствие в нем всяких сомнений в успешном разрешении этого вопроса, но по мере того, как один за другим Хэршомы не смогли определить, кого же ищет этот молодой человек, его уверенность, в отличие от его настойчивости, несколько поутихла. В двух случаях он узнал о молодых девушках с фамилией Хэршом. Ни одну из них, кстати, не звали Оттилией, но тем не менее он с не меньшей дотошностью узнал все о каждой. Возможно ли такое, что он не был уверен в имени, как не был уверен и во всем остальном, что связано с нужной ему девушкой? Однако, как стало понятно, ни одна из этих девушек не удовлетворяла его требованиям, так как он настойчиво продолжил свои изыскания. В свете этой безоговорочной неудачи его решимость непременно перевернуть все камни с надписью «Хэршом» стала уже просто безосновательной. Кто он, этот эксцентричный молодой человек с любопытной одержимостью?
Однако, по всем свидетельствам, до весны 1953 года он был вполне заурядным обывателем. Его полное имя Колин Уэйленд Трэффорд. Родился в 1921 году в Солихалле, в семье юриста. Учился в школе Чартоу с 1934 года. Ушел на службу в армию в 1939 году. Вышел в отставку со званием капитана в 1945-м. Поступил в Кембридж. Получил ученую степень в области физики в 1949-м. В тот же год устроился на руководящую должность в компанию «Объединенные электрофизические предприятия». Женился на Делле Стивенс в 1950 году. Овдовел в 1951 году. Получил травмы во время лабораторного эксперимента в начале 1953 года. Следующие пять недель провел в больнице Сент-Меррин. Начал обращаться к членам семьи Хэршом с запросами об Оттилии Хэршом примерно через месяц после выписки.
Колин Трэффорд холодно ответил:
— Вы очень хорошо осведомлены, доктор Хэршом.
Доктор слегка пожал плечами:
— Ваша осведомленность о семейном древе Хэршомов должна быть к настоящему времени практически исчерпывающей. Почему вы не желаете, чтобы и мы узнали кое-что о вас?
Колин ничего на это не ответил. Он опустил глаза и принялся изучать скатерть. Доктор продолжил:
— Итак, я говорю: разве это не одержимость? Ответ был сугубо положительным, начиная с прошлого марта. Перед этим не было ни единого запроса о мисс Оттилии Хэршом.
И вот, дойдя до этой точки, я и почувствовал, что тайна, которая ждет меня впереди, гораздо более любопытна, чем можно было предполагать. — Он замолчал на секунду. — Я хочу спросить вас, мистер Трэффорд, слышали ли вы имя Оттилии Хэршом когда-нибудь до прошлого января?
На лице молодого человека отразилось сомнение. Затем он сказал, с трудом подбирая слова:
— Как вообще можно ответить на этот вопрос? Человек ежедневно слышит неисчислимое количество имен. Некоторые запоминаются, некоторые откладываются в подсознании, а некоторые тут же забываются. На ваш вопрос невозможно ответить.
— Возможно, и так. Однако вот что любопытно. До января Оттилия Хэршом, по всей видимости, пребывала за пределами вашей ментальной карты, однако с марта она без какой-либо на то объективной причины заполнила ее целиком. Поэтому я спрашиваю себя, что же такое произошло с января по март?..
Сами понимаете… Я практикующий врач. У меня есть определенные связи, до меня доходят известия о некоторых внешних событиях. Как-то в январе вас пригласили вместе с другими людьми в качестве наблюдателя эксперимента в одной из лабораторий вашей компании. Подробности мне неизвестны, и я сомневаюсь, что смог бы в них хоть что-то понять: атмосфера вокруг стремительно летящей вперед современной физики так разрежена… Но думаю, что во время этого эксперимента что-то пошло не так. Произошел взрыв или имплозия, и, возможно, несколько возбужденных атомов вышли из-под контроля. В любом случае, лаборатория была полностью разрушена. Один человек скончался на месте, второй попал в больницу, несколько бедолаг было ранено. Вы не сильно пострадали. Пара порезов, синяки — ничего серьезного, однако вы потеряли сознание, прямо на месте…
И обморок был столь глубоким, что вы выпали из реальности на двадцать четыре дня…
А когда пришли в себя, то демонстрировали все признаки значительной спутанности сознания — большей, чем можно было ожидать от пациента вашего возраста и типа. Вам даже прописали успокоительные средства. Следующей ночью вы спали беспокойно, потом появились симптомы психического расстройства. В частности, вы снова и снова звали кого-то по имени Оттилия.
Больница сделала соответствующие запросы, но никто из ваших друзей и знакомых не знал Оттилию, с которой вы могли бы быть знакомы.
Вы начали восстанавливаться, однако было очевидно: что-то довольно сильно угнетает вас. Вы не объяснили никому, в чем причина, однако попросили одного из докторов поручить своему секретарю найти имя Оттилии Хэршом в любом из справочников. Когда это имя нигде не всплыло, вы впали в депрессию. Однако вы не поднимали этого вопроса, во всяком случае, мне сказали, что вы ничего такого не предпринимали до того, как вас выписали из больницы. После чего вы сразу же направились на поиски Оттили Хэршом, где мы с вами и пересеклись, несмотря на все неудачи и отрицательные результаты.
— Итак, какие же выводы мы можем сделать из этого? — Он замолчал и внимательно посмотрел на своего собеседника, подняв левую бровь.
— Что вы гораздо более информированы, чем я мог бы предположить, — сказал Колин с некоторым воодушевлением. — Будь я вашим пациентом, это могло бы несколько оправдать ваше любопытство, но я таковым не являюсь и не в моих планах прибегать к вашим профессиональным услугам, поэтому считаю подобные вопросы назойливыми и неэтичными.
Если молодой человек думал, что эта тирада выведет хозяина из себя, то его ожидало разочарование. Доктор продолжал относиться к нему с заинтересованной отстраненностью.
— Я все еще сомневаюсь, следует ли вам обратиться за медицинской помощью, — заметил он. — Однако же могу рассказать вам, почему именно я, а не какой-то другой Хэршом стал наводить о вас подобные справки. Возможно, они покажутся вам в таком случае менее назойливыми. Однако хочу предварить свое объяснение предостережением о ложных надеждах. Вы должны понять, что Оттилия Хэршом, которую вы ищете, не существует и никогда не существовала. И я в этом абсолютно уверен.
Тем не менее один аспект этого вопроса всерьез озадачил меня, и именно его я не могу рассматривать как простое совпадение. Видите ли, имя Оттилии Хэршом не является для меня совсем уж незнакомым. Нет, — он поднял руку, — повторяю еще раз: не нужно ложных надежд. Нет никакой Оттилии Хэршом, однако она была . Даже можно сказать, что в прошлом было две  Оттилии Хэршом.
Теперь в лице Колина Трэффорда не читалось ни малейшего следа былого возмущения. Он слегка подался вперед и внимательно слушал хозяина дома.
— Однако, — подчеркнул доктор, — это было очень давно. Первой Оттилией была моя бабушка. Она родилась в 1832 году, вышла замуж за дедушку Хэршома в 1861 году и умерла в 1866 году. Второй Оттилией была моя сестра: она, бедная маленькая девочка, родилась в 1884 году, а умерла в 1890…
Он вновь замолчал. Колин не проронил ни звука. Доктор продолжил:
— Я единственный потомок этой ветви, поэтому ничего удивительного, что все остальные полностью забыли, что в нашей семье было такое имя, а когда услышал о том, как вы наводите справки, то сказал себе: «Что-то здесь не так. Оттилия — не самое редкое имя, хотя в любом случае в списке популярных имен его следует искать где-нибудь в конце; зато Хэршом — малораспространенная фамилия. Вероятность встретить эти имя и фамилию рядом ничтожна мала. Настолько мала, что просто без шансов. Поэтому где-то должна быть хоть какая-то связь, причина…»
Потому я решил, что выясню, зачем этот молодой человек Трэффорд пытается найти кого-то с таким невероятным сочетанием имени и фамилии и, более того, стал одержим этим поиском. Вы пока ничего не хотите сказать?
Колин продолжал молча смотреть на него.
— Нет? Хорошо. Когда у меня на руках были все необходимые сведения, я пришел к следующему выводу: в результате произошедшего с вами несчастного случая вы пережили некую травму, получили значимый опыт, который характеризуется специфическими особенностями. О значимости его свидетельствует ваша последующая фиксация на цели, а специфика состоит в уже упомянутой путаности сознания, возникшей у вас непосредственно после того, как вы пришли в себя. Важно и то, что вы отказываетесь вспоминать, что произошло с вами с момента несчастного случая до момента вашего пробуждения.
И я задаюсь вопросом: если вы все это время пребывали в беспамятстве, то почему очнулись в таком помраченном состоянии? Должно было произойти что-то такое, что спутало ваши мысли и что вы должны хорошо помнить. И если это были обыкновенные сны, то почему вы отказываетесь о них говорить? Поэтому можно сделать вывод, что вы приобрели некий личный опыт, в котором имя Оттилии Хэршом было одним из важнейших элементов.
Что ж, мистер Трэффорд. Логичны ли мои суждения, допустимы ли выводы? Могу сказать вам как терапевт, что такой груз лучше снять со своих плеч.
Некоторое время Колин обдумывал сказанное, но когда доктор так и не дождался от него ответа, то добавил:
— Вы практически дошли до конца. Осталось только два Хэршома, и я вас уверяю, что они вам не помогут. И что тогда?
Колин заговорил безжизненным голосом:
— Думаю, что вы правы. Вы все знаете. Тем не менее мне необходимо с ними встретиться. Должно же быть что-то… Какой-то намек… Я не могу упустить даже малейшую возможность… У меня еще теплилась надежда, когда вы меня сюда пригласили. Я знаю, у вас была семья…
— Была, — тихо сказал доктор. — Сын Малкольм погиб во время заездов в Брукленде в 1927 году. Он не был женат. Дочь вышла замуж, однако детей у нее не было. Она погибла при налете на Лондон в сорок первом. Так все и закончилось. — Он медленно покачал головой.
— Примите мои соболезнования, — сказал Колин. Затем спросил: — У вас есть фотография вашей дочери?
— Она ведь принадлежит другому поколению, не имеющему никакого отношения к вашим поискам.
— Я понимаю, но тем не менее…
— Хорошо, когда мы вернемся в кабинет. Сейчас же я так и не услышал вашего мнения о моих умозаключениях.
— Они безупречны.
— Но вы все еще не склонны об этом говорить? А я бы на вашем месте не был столь упрям. И более того, ваш опыт не вызвал в вас чувства стыда или отвращения, иначе бы вы попытались так или иначе сублимировать его, однако со всей очевидностью вы этого не делаете. Поэтому весьма вероятно, что причиной вашего молчания является страх. Что-то заставляет вас бояться обсудить этот опыт. Как я могу понять, вы опасаетесь последствий не самого опыта, а лишь того, что вы о нем кому-то расскажете. Возможно, последствий для какого-то другого человека, но, скорее всего, последствий для самого себя…
На лице Колина не отражалось никаких эмоций. Затем он немного расслабился и откинулся на стуле. Впервые за это время он позволил себе улыбнуться.
— А вы умеете добиваться своего, доктор. Но, прошу прощения за замечание, делаете это тяжеловесно, как немцы. На самом деле все довольно просто. И сводится вот к чему. Если человек, любой человек, заявляет, что у него был некий опыт, выходящий за рамки обыденной жизни, окружающие сделают вывод, что он ненормальный. И в таком случае на этого человека нельзя будет положиться в той мере, в коей мы полагаемся на нормальных людей; а если его адекватность поставлена под сомнение, можно ли считать его благонадежным? Конечно, он может быть вполне благонадежен, но совершенно необоснованным будет решение предоставлять руководящие полномочия человеку, доверие к которому подорвано. Поэтому лучше быть в безопасности. Так что он держит язык за зубами. Его неспособность сделать ожидаемый шаг не останется незамеченной. Небольшая тучка сомнения и риска начинает сгущаться над ним. Она слишком эфемерна, слишком незначительна, но отбрасывает уже никуда не исчезающую тень.
По-моему, «нормального человека» вообще не существует, однако есть общераспространенное ощущение, каким он должен быть. В любой организации существует определенный тип человека, которого мы хотим здесь видеть. Этот человек и будет считаться нормальным, лишь бы только выполнял свои обязанности. Поэтому каждый, кто пытается в той или иной степени соответствовать этим принципам, — и есть человек организации. А любой, в ком заметно хотя бы малейшее отклонение от этого типа, будь то в обществе или в своей частной жизни, рискует своей карьерой. И как вы правильно заметили, я опасаюсь тех последствий, которые могут повредить мне. Все настолько, как я уже сказал, просто.
— Конечно, — согласился доктор. — Но вы нисколько не потрудились скрыть последствия вашего приобретенного опыта — поиски Оттилии Хэршом.
— А мне и не нужно. Разве «молодой человек ищет девушку» — это не самое что ни на есть ободряюще нормальное поведение, что только можно вообразить? Я выдумал обстоятельства, которые весьма удовлетворили моих заинтересованных друзей и даже нескольких Хэршомов.
— Да, могу заметить, что никто из них не увидел «совпадения» в сочетании имени «Оттилия» и фамилии «Хэршом». Никто, кроме меня.
Он подождал, не сделает ли Колин Трэффорд какое-либо замечание. Но так как тот все молчал, продолжил:
— Смотрите, мой мальчик. Это дело легло на вас непомерным грузом. Оно съедает вас изнутри. Здесь нас только двое. Я никак не связан с вашей компанией. Моя профессия уже должна быть достаточным основанием верить, что я ничего никому не расскажу, но я могу дать особые гарантии, если вы потребуете. Вам окажется очень полезным снять этот груз с плеч. А мне хотелось бы добраться до самой сути…
Однако Колин покачал головой:
— Не доберетесь, к сожалению. Даже если бы я все вам рассказал, вы бы лишь сильнее озадачились, как, впрочем, и я.
— Одна голова хорошо, а две лучше. Можем попробовать, — сказал доктор.
Колин раздумывал. Наконец он поднял свой взор и твердо посмотрел на доктора.
— Что ж, хорошо. Я пытался с этим справиться. Попытайтесь теперь и вы. Но сначала я хотел бы увидеть фотографию вашей дочери. Вы сделали ее, когда ей было около двадцати пяти?
Они вышли из-за стола и вернулись в кабинет. Доктор жестом пригласил Колина присесть, а затем прошел к угловому шкафу. Он вытащил небольшую стопку фотографий в рамках и начал их перебирать. Выбрал три из них, внимательно посмотрел на них, а затем передал гостю. Пока Колин изучал их, доктор налил бренди из графина.
Наконец Колин оторвался от снимков.
— Нет, — сказал он. — И все же что-то есть… — Он попытался закрыть некоторые части полного портрета рукой. — Что-то в расположении и форме глаз, но не совсем. Возможно, лоб, но трудно сказать из-за прически… — Он еще некоторое время подержал в руках фотографии, затем отдал их назад: — Спасибо, что дали мне их посмотреть.
Доктор взял другую фотографию и протянул Колину:
— Это Малкольм, мой сын.
На снимке смеющийся молодой человек стоял перед машиной, у которой топорщилась выхлопная труба, а капот был перетянут ремнями.
— Он очень любил эту машину, — сказал доктор, — но она оказалась слишком быстрой и мощной для того старого автодрома. Перевалила через ограждение и врезалась в дерево.
Он взял фотографию назад и протянул Колину стакан бренди.
Колин слегка взболтнул его. Некоторое время они сидели в тишине. Затем он сделал глоток и закурил.
— Ну хорошо, — сказал он. — Попытаюсь обо всем вам рассказать. Однако, является ли это моим субъективным восприятием или нет, — все это случилось со мной . Последствия и все прочее мы можем обсудить позже, если вам так хочется.
— Идет, — согласился доктор. — Но ваш рассказ начинается с момента того происшествия или же что-то произошло до него?
— Нет, — сказал Колин Трэффорд. — Все началось именно с того самого происшествия.

Был вполне обычный день. Люди и обстоятельства казались совершенно обыденными, за исключением эксперимента, который действительно представлял собой нечто особенное. Чему он был посвящен — я разглашать не вправе, но, насколько могу предположить, к делу это не имеет никакого отношения. Мы все стояли вокруг аппарата. Дикин, ответственный за эксперимент, опустил рубильник. Послышалось гудение, потом вой, словно маховик двигателя начал раскручиваться все быстрее и быстрее. Вой перешел в визг, который постоянно усиливался. Когда шум достиг своего предела, стало больно ушам, но затем меня ожидало внезапное облегчение: шум закончился, и в лаборатории снова наступила тишина. Я смотрел на Дикина, наблюдая за его реакцией, видел, как его пальцы крепко сжимали рычаги, и когда я начал поворачивать голову, чтобы снова взглянуть на объект этого эксперимента, возникла яркая вспышка… Я ничего не услышал, ничего не почувствовал: только белый, ослепительный свет… Затем — ничего, кроме темноты… Я слышал лишь, как плачут люди; и вдруг раздался женский голос, пронзительный крик… и длился, длился, не прекращаясь.
Я ощутил, что на меня навалилось нечто большое и неподъемное. С трудом открыв глаза, я тут же почувствовал резкую боль, словно иглой пронзившую мою голову. Я попытался сопротивляться навалившейся сверху массе и понял, что на мне лежат еще два или три человека. Кое-как выбравшись из-под этой груды тел, я присел и огляделся. На земле лежало несколько человек, другие пытались встать и, растерянно глядя по сторонам, отряхивали одежду. В паре футов от меня виднелось большое колесо. С трудом подняв глаза, я понял, что оно принадлежит автобусу — с моего ракурса он представлялся возвышающимся ярко-красным небоскребом, и, более того, казалось, что он вот-вот упадет на меня. Это заставило меня живо вскочить на ноги — при этом я подхватил молодую девушку, лежавшую рядом, и перетащил ее в более безопасное место. Ее лицо было мертвенно-бледным, в сознание она не приходила.
Я осмотрелся, мало что соображая. Автобус, который, должно быть, ехал с приличной скоростью, по какой-то причине потерял управление, пересек заполненный прохожими тротуар и въехал в стеклянную витрину магазина. При столкновении переднюю часть верхнего этажа смяло ударом, и именно оттуда раздавались крики. Несколько людей все еще лежало на земле; еле-еле шевелила рукой женщина, стонал мужчина, двое или трое лежали в полном безмолвии. Ручейки крови медленно ползли по тротуару среди разбитого стекла. Все машины остановились, и я разглядел несколько полицейских шлемов, которые, возвышаясь над толпой, приближались к нам.
Я подвигал руками и ногами и убедился, что ничего не сломал. Ни малейших признаков боли! Однако голова кружилась, и я чувствовал в висках свой пульс. Ощупывая голову, я нашел болезненное место в левой части затылка, которой я, должно быть, и ударился.
Полицейские наконец пробрались сквозь толпу. Один из них начал отталкивать зевак, другой — осматривать пострадавших, распростертых на земле. Третий полез на верхний этаж автобуса, чтобы разобраться, кто там кричит.
Я попытался совладать с головокружением и осмотреться. Все произошло на Регент-стрит чуть выше Пикадилли. Разбитая витрина принадлежала «Остин Рид». Я снова посмотрел на автобус. Он накренился, но не мог рухнуть вниз, так как плотно упирался в окно примерно в ярде от слова «Универсальный», горящего золотым, чуть красноватым цветом.
Тут я понял, что являюсь участником дорожного происшествия, поэтому, если задержусь здесь еще хотя бы на мгновение, меня привлекут как свидетеля. Поймите меня правильно, я вовсе не хочу сказать, что был против дать свидетельские показания, — я внезапно со всей очевидностью понял, что все вышло за рамки обыденного. Во-первых, я не имел представления ни о чем, кроме того, что видели в данный момент мои глаза. Во-вторых, что я вообще там делал? Еще несколько минут назад я наблюдал за экспериментом в Уотфорде, теперь же очутился здесь. Как, к чертям собачьим, я оказался на Регент-стрит?..
Я смешался с толпой, затем вышел из нее, зигзагами пересек дорогу, обходя остановившиеся машины, и направился в «Кафе Роял», которое находилось чуть ниже по улице.
В этом заведении что-то неуловимо изменилось с тех пор, как я последний раз заглядывал сюда года два назад. Важно было найти бар, и я нашел его.
— Двойной бренди и немного содовой, — сказал я бармену.
Он дал мне стакан и придвинул сифон. Я достал из кармана монеты: медь и одну серебряную. Поэтому пришлось тянуться за бумажником.
— Полкроны, сэр, — сказал мне бармен, словно я отказывался дать ему банкноту.
Я моргнул. И все-таки он сказал именно то, что я услышал. Я протянул три шиллинга. Судя по его лицу, все было верно.
Я добавил содовой в бренди и сделал долгожданный, упоительный глоток. А когда ставил стакан на стойку, то мельком заметил свое отражение в большом зеркале напротив…
Раньше я носил усы. С ними я вернулся из армии, но решил избавиться от этой поросли, когда поступал в Кембридж. Однако теперь они были прямо передо мной — может быть, не такие роскошные, но… Я дотронулся до них рукой. Не оставалось и тени сомнений — это были настоящие усы. Практически одновременно с этим я обратил внимание на свой костюм. Несколько лет назад я и вправду носил похожий костюм. Не могу назвать его дешевкой, но все же не совсем то, что требуется служащему «Объединенных электрофизических предприятий»…
У меня начала кружиться голова, поэтому я сделал еще глоток и неуверенно потянулся за сигаретой. Упаковка, которую я вытащил из кармана, была незнакомой. Вы когда-нибудь слышали о сигаретах «Моряк» компании «Плеерс», нет? Вот и я тоже, но достал тем не менее сигарету и зажег ее спичкой в дрожащей руке. Ошеломление не отступало, напротив, стремительно усиливалось…
Я проверил внутренний карман. Бумажника не было. А ведь он должен был там лежать! Хотя, возможно, какой-то пройдоха в толпе, окружившей автобус, постарался… Я поискал в других карманах: авторучка, большая связка ключей, пара чеков из «Харродс», чековая книжка с чеками филиала «Найтсбридж» Вестминстерского банка. Ну ладно, с банком все вроде верно, но почему Найтсбридж? Ведь я живу в Хэмпстеде…
Пытаясь хоть как-то овладеть ходом событий, я начал вспоминать, что же произошло с того момента, как я открыл глаза и увидел нависший надо мной автобус. Воспоминания были довольно яркими. Я четко помнил, как долго глядел на красный кренящийся автобус, как ярко светит позолотой слово «Универсальный» — да, горящие золотые буквы, но только, вы знаете, слово «Универсальный» не встречалось на лондонских автобусах с тех пор, как его заменили на «Лондонский транспорт» в 1933 году…
Я был настолько обескуражен, что стал осматривать бар в попытке найти хоть что-нибудь, за что мог бы зацепиться мой помраченный рассудок. На одном столе я увидел оставленную кем-то газету. Глубоко вздохнул и бросил взгляд на первую страницу. Моей первой реакцией было смятение: всю полосу занимало рекламное объявление. Затем появилась некоторая надежда, так как в самом верху значилось: «Дейли-Мейл, Лондон, среда 27 января 1954 г.». Что ж, хотя бы дата была правильной — тот день, когда мы проводили эксперимент в лаборатории.
Я открыл разворот и прочитал: «Беспорядки в Дели! Одно из самых серьезных проявлений гражданского неповиновения в Индии! Протестующие выдвинули требование выпустить Неру из тюрьмы. Практически весь день город был парализован…» Затем мое внимание привлекла соседняя колонка: «Отвечая на вопрос оппозиции с передней скамьи, премьер-министр Батлер гарантировал Парламенту, что правительство серьезно учитывает…» С изумлением я взглянул на самый верх страницы: указанная дата соответствовала дате на первой странице, 27 января 1954 г., но прямо под ней размещалось изображение со следующей подписью: «Сцена со вчерашней премьеры пьесы “Влюбленная леди” в театре “Лоутон”, где мисс Аманда Кауард играет главную роль в новом мюзикле под авторством ее отца. “Влюбленная леди” была завершена за несколько дней до смерти Ноуэла Кауарда в прошлом августе, о чем трогательно вспомнил в конце выступления постановщик пьесы мистер Айвор Новелло».
Я снова перечитал эти строки. Затем огляделся по сторонам, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее в других посетителях, в мебели, бармене, бутылках: все было вполне реальным.
Я отбросил газету и допил бренди. Пропустить бы еще рюмку, но без бумажника решиться на это было бы безрассудством, а бармен мог перестать демонстрировать добросердечие и щедрость и поднять цену. Я взглянул на часы — и здесь тоже было не все ладно! Часы оказались очень хорошими, ремешок из крокодиловой кожи, стрелки показывали двенадцать тридцать, — но раньше я никогда их не видел. Я снял их и посмотрел на обратную сторону. Там большими буквами было выгравировано следующее: «К. навеки от О. 10.X.50». Я чуть не подпрыгнул от удивления, ведь в 1950 году я действительно женился, но не в октябре и не на ком-то, чье имя начиналось бы с буквы «О». Мою жену звали Делла. Вздохнув, я надел часы обратно на запястье и вышел из бара.
Отдых в баре и бренди, несомненно, пошли мне на пользу. Когда я снова вышел на Регент-стрит, то голова уже не так кружилась, однако, если можно так выразиться, я был совершенно сбит с толку, боль прошла, и теперь я внимательнее наблюдал за окружающим миром.
На первый взгляд площадь Пикадилли казалась вполне обычной, однако меня не оставляло ощущение, что с ней все же что-то не в порядке. Через несколько мгновений я понял, что все дело было в людях и машинах. На удивление много людей, как мужчин, так и женщин, носили одежду, которая казалась мне слишком потрепанной, а букетчицы у статуи Эроса смотрелись словно ожившие ворохи тряпья. А женщины, одежда которых выглядела новой и чистой, поразили меня еще сильнее. Их шляпы представляли собой высокие, под двенадцать дюймов, тарелкообразные цилиндры, странно колыхавшиеся над их головами. Платья были длинными, практически до пят, а надетые поверх меховые шубки еще больше усиливали впечатление, что они все вырядились для какого-то вечернего мероприятия — это в полдень-то! Их туфли были остроносыми, с вычурными узорами, острым же каблуком и выглядели просто кошмарно. Думаю, что высокая мода любого взятого наугад общества выглядит нелепо для неподготовленного зрителя, однако ни один неподготовленный зритель не мог оказаться в такой ситуации… Я чувствовал себя, как только что пробудившийся Рип Ван Винкль, однако эта дата в газете… Машины тоже были очень странные. Они казались на удивление прочными, небольшими, без тех изящных штук, к которым мы уже успели привыкнуть, а когда я начал пристальнее присматриваться к ним, то не увидел ни одной знакомой модели, кроме пары легко узнаваемых «Роллс-Ройсов».
Пока я вот так стоял, едва не разинув рот, и любопытствовал, леди с тарелкообразной шляпой на голове, в порядочно изношенной меховой шубке встала рядом и довольно зловеще обратилась ко мне: «Дорогуша!» Я решил больше здесь не задерживаться и отправился к Пикадилли. По пути я взглянул на собор Святого Джеймса. Последний раз, когда я проходил мимо него, он был весь обнесен лесами, а в саду стоял плакат с объявлением о сборе средств на капитальный ремонт, и было это всего лишь две недели назад. Но теперь леса исчезли, а собор выглядел так, как будто его никогда не бомбили. Я пересек дорогу, чтобы осмотреть его внимательнее, и еще больше поразился той чудесной работе, которую проделали реставраторы.
Наконец я понял, что стою у витрины «Хетчардса», изучая ее содержимое. Я знал имена некоторых авторов — Пристли, К. С. Льюис, Бертран Рассел, Т. С. Эллиот и другие, — однако названия книг были абсолютно неизвестными. А затем в самом первом ряду я нашел книгу в розовой обложке: «Юность жизни, роман Колина Трэффорда».
Я стоял, вероятно, с нелепо открытым ртом, уставившись на эту книгу. Вы знаете, когда-то у меня были подобные амбиции. Если бы не война, то я бы, наверное, получил степень в области гуманитарных наук, ведь я вполне успешно пробовал ими заниматься. Но случилось так, что мой однополчанин поднаторел в точных науках и позже помог мне устроиться в «Объединенные электрофизические предприятия». Поэтому мне понадобилась одна или даже две минуты, чтобы отойти от шока, вызванного моим именем на обложке. А когда я все же пришел в себя, то не сдержал любопытства и зашел в магазин.
Там я обнаружил полдюжины экземпляров, лежавших на столе. Я взял первую попавшуюся и открыл ее. Мое имя значилось и на первой странице — а напротив красовался список семи других книг под моим авторством. Я не признал названия издательства, однако на обратной стороне листа была надпись: «Первая публикация: январь 1954 г.».
Я повертел книгу в руках, едва не уронив. На оборотной стороне была фотография автора: вне всякого сомнения, это был я, но с усами… Пол начал медленно уплывать у меня из-под ног.
Затем где-то у меня за плечом послышался знакомый, как мне показалось, голос:
— Вот он — Нарцисс собственной персоной! Рекламируешь потихоньку свой товар, а? Ну и как успехи?
— Мартин! — воскликнул я. Подумать только, как сильно я обрадовался этому человеку — сильнее, чем кому-либо из своих знакомых. — Мартин! Сколько лет, сколько зим. Давненько же мы не виделись!
— Хм… Всего-то три дня, старик, — сказал он, несколько удивленный моей реакцией.
Три дня! Мы с Мартином Фоллсом были друзьями в Кембридже, но после выпуска встречались от силы дважды, а последний раз — года два назад. Но он продолжал:
— Как насчет легкого перекуса, если ты никуда не спешишь? — спросил он.
И это тоже было довольно странным. Я не слышал уже много лет, чтобы кто-либо говорил о «перекусе». Однако я попытался заставить себя почувствовать, что все идет более-менее нормально.
— Хорошо, — согласился я, — но заплатить придется тебе. У меня вытащили кошелек.
Он щелкнул языком.
— Надеюсь, там была одна мелочь. В любом случае, как насчет клуба? Они смогут там обналичить чек.
Я положил книгу, которую держал в руках, обратно в стопку, и мы вышли из магазина.
— Представляешь, как забавно, — сказал Мартин. — Только что видел Томми… Томми Вестхауса. Взмыленный, как скаковая лошадь. Вне себя от ярости из-за своего американского агента. Ты же помнишь эту ужасную вещь у Томми — «Роза в шипах», типа Бен-Гур встречает Клеопатру, и все было бы чудесно, если бы не вмешался маркиз де Сад. Так вот: похоже, что этот агент… — И болтовня полилась рекой, глупенькая меркантильная анекдотичная история, полная имен, которые ничего для меня не значили. И так мы миновали несколько улиц, пока не дошли до Пэл-Мэл. Мой друг сказал:
— Ты мне ничего еще не рассказал о «Юности жизни»! Кое-кто говорит, что спрос превышает предложение. В литературном приложении к «Таймс» о тебе отзывались довольно нелестно. Увы, саму книгу пока нет времени прочитать. Слишком много дел.
Я выбрал самый простой путь — быть насколько можно более уклончивым. Казалось, так проще, чем пытаться что-то понять, поэтому я ответил, что все идет согласно ожиданиям.
Клубом, куда мы наконец дошли, оказался «Дикарь». Я не был его членом, но портье приветствовал меня, назвав по имени, как завсегдатая.
— Давай перекусим по-быстренькому, — предложил Мартин. — А затем заглянем к Джорджу насчет твоего чека.
У меня возникли дурные предчувствия насчет всего этого, но все прошло гладко, и во время обеда я пытался сохранять спокойствие. Как и сейчас, я оказался тогда в трудной ситуации, пусть она и отличалась от нынешней, однако сам принцип остается неизменным: если тебе все кажется странным, люди скорее примут тебя за сумасшедшего, нежели окажут помощь. Поэтому главное сохранять спокойствие.
Но думаю, что у меня это неплохо получалось. Несколько раз я замечал, как Мартин косится на меня с недоумением. Один раз он даже спросил:
— Старина, с тобой все в порядке?
Однако я все же потерпел фиаско, когда он потянулся левой рукой за стеблем петрушки, чтобы положить его на свою сырную тарелку. Я заметил золотое кольцо с печаткой на его мизинце и уже не смог себя контролировать, потому что, знаете ли, у Мартина на левой руке не было ни мизинца, ни среднего пальца. Он потерял их на Рейне в сорок пятом…
— О боже! — воскликнул я. По какой-то причине это поразило меня гораздо больше, чем все увиденное ранее.
Он повернулся ко мне:
— Что, черт возьми, происходит, дружище? Ты бледный как смерть.
— Твоя рука, — сказал я.
Он с любопытством посмотрел на свою руку, потом уставился на меня с еще большим любопытством.
— Выглядит вполне себе нормально, — ответил он, прищурив глаз.
— Но… но ты же потерял два пальца на войне, — воскликнул я.
Он приподнял брови, а затем озабоченно нахмурился. И сказал с чистосердечной заботой:
— О чем ты, дружище? Война закончилась до моего рождения.
У меня закружилась голова, а когда я снова начал отдавать себе отчет в происходящем, то обнаружил себя лежащим в кресле с откинутой спинкой. Рядом со мной сидел Мартин, тихо приговаривая:
— Старина, я серьезно тебе советую. Тащи-ка свои кости прямиком к лекарю. Тебя явно шандарахнуло сильнее, чем ты мог себе представить. Забавная штука этот мозг — невозможно быть чересчур осторожным. Теперь же, боюсь, придется тебя оставить. Дела. А ты не откладывай визит к врачу! Рискуешь, рискуешь. Удачи, дружище.
И он ушел.
А я остался лежать в кресле. Любопытно, но в тот момент я ощущал себя настолько самим собой, насколько не чувствовал с момента, когда ударился о мостовую на Регент-стрит. Казалось, что это последнее потрясение окончательно устранило мое замешательство и все шестеренки в моем мозгу наконец сцепились и принялись за работу… Я был рад, что Мартин ушел, и теперь, в тишине и спокойствии, можно было все обдумать…
Я осмотрелся. Как уже было сказано, я не являлся членом этого клуба, поэтому недостаточно хорошо знал это место, чтобы замечать какие-либо настораживающие мелочи, однако мне все равно показалось, что обстановка несколько иная, отличная от той, что я застал здесь в последний раз. Другими были люстры, ковры…
В зале сидело несколько человек. Двое разговаривали в углу, трое отдыхали, еще парочка читала газеты, и никто не обращал на меня внимания. Я подошел к журнальному столику и вытащил журнал «Нью-Стейтсмен», датированный 22 января 1954 года. Первая полоса была посвящена национализации транспортной системы, как первому шагу передачи производства в руки простых людей в целях полной победы над безработицей. Это всколыхнуло во мне волну ностальгии. Я переворачивал страницы, проглядывая статьи, поражавшие меня отсутствием какого-либо контекста. С немалой радостью я обнаружил заметки критика и обратил внимание, что в числе всех заботивших его частностей были какие-то экспериментальные работы, проводимые в Германии. Казалось, что его опасения разделяли другие видные ученые, потому как у большинства высказавшихся практически не было сомнений в теоретической возможности разделения атома, предложенные методы контроля были совершенно неадекватными. Могла начаться цепная реакция, которая привела бы к катастрофе космических масштабов. Формировался консорциум, состоящий из знаменитостей в области гуманитарных наук, а также видных деятелей точных наук с целью обращения в Лигу Наций, чтобы от имени всего человечества запретить немецкому правительству ставить безрассудные эксперименты…
Так-так-так!..
Я вновь ощутил уверенность в себе, поэтому просто сидел и размышлял, шаг за шагом выстраивая цепочку умозаключений.
Постепенно из тумана начинал брезжить хоть какой-то свет… Нет, я не мог пока ответить на вопросы «как» и «почему», да и до сих пор не пришел ни к каким здравым выводам на сей счет, однако начал понимать, что же все-таки (предположительно) произошло.
Сначала возникла нечеткая, едва уловимая мысль о том, что случайный нейтрон, который, как я знал, при определенных обстоятельствах улавливался атомом урана, при каких-то других обстоятельствах, вполне возможно, мог остаться и без атома…
И конечно, здесь нельзя было не вспомнить об Эйнштейне и его теории относительности, которая, как вы знаете, отрицает возможность абсолютного определения движения, что, в свою очередь, формирует идею четырехмерного пространственно-временного континуума. Итак, если невозможно измерить какие-либо движения элементов в этом континууме, любые последовательности движений являются всего лишь иллюзиями, и последствия этого не поддаются строгому научному определению. Тем не менее там, где все исходные факторы являются приблизительно одинаковыми и состоят примерно из одинаковых атомов, находящихся в примерно одинаковых соотношениях в континууме, то и последствия тоже могут быть одинаковыми. Конечно, последствия эти никогда не будут идентичными, иначе любое движение поддавалось бы точному измерению. Однако последствия могут быть очень схожими, поэтому и рассматриваются в рамках специальной теории Эйнштейна, то есть их можно измерять с помощью некой системы близких друг другу факторов. Иными словами, при возникновении где-то в континууме некой бесконечно удаленной точки, которую мы можем назвать определенным моментом 1954 года, эта точка может существовать лишь применительно к каждому отдельно взятому наблюдателю, и вместе с тем, похоже, ее существование приблизительно одинаково для неких близких по своим свойствам группам наблюдателей. Однако, так как никакие два наблюдателя не могут быть совершенно идентичными, иначе говоря, одним и тем же наблюдателем, каждый из наблюдателей должен воспринимать прошлое, настоящее и будущее иначе, чем другой; следовательно, то, что воспринимает каждый из наблюдателей, обусловлено факторами его взаимоотношений с континуумом и, таким образом, существует только в его восприятии. Поэтому я начал понимать, что произошедшая ситуация могла быть следующей: каким-то образом я встал на место другого наблюдателя, чей ракурс в некоторой степени был схож с моим, однако же имеющим такие отличия, чтобы вокруг него формировались другие отношения и иная реальность, совершенно неведомая для меня. Этот наблюдатель жил в мире, который был реальным только для него, как и я жил в мире, который был реальным лишь для меня одного, — до того исключительного происшествия, которое позволило мне очутиться там, где я смог смотреть на мир с его ракурса, естественно, с соответствующим прошлым и будущим.
Прошу заметить, что это все довольно просто, если немного пораскинуть мозгами, однако тогда я не смог в полной мере осознать случившегося, но довольно быстро дошел до того, что нужно относиться ко всему с точки зрения наблюдателя за здешней действительностью, что позволит мне сохранять рассудок, несмотря на все происходившее вокруг. Проблема была в том, что я находился не в том месте, получал сведения, которые мне не предназначались, как телефон, который каким-то образом оказался подключенным не к той линии.
Конечно же, на самом деле это не хорошо, скорее, плохо, но все равно гораздо лучше, чем неработающий телефон. И когда я это понял, то несколько воспрянул духом.
Я сидел там довольно долгое время, пытаясь прояснить свои мысли и решить, что же делать дальше, — до тех пор пока моя пачка сигарет «Моряк» вконец не опустела. Затем я пошел к телефону.
Сначала позвонил в «Объединенные электрофизические предприятия». Безрезультатно. Тогда я посмотрел их телефон в книге: номер был совсем другой на совершенно другой подстанции. Я позвонил по этому номеру.
— Добавочный один-три-три, пожалуйста, — сказал я девушке по ту сторону трубки, затем решил, что лучше назвать свой департамент.
— А! Вам нужен добавочный пять-девять, — сказала она.
Кто-то взял трубку. Я сказал:
— Мне нужно поговорить с мистером Колином Трэффордом.
— Извините. Такой сотрудник в нашем департаменте не работает, — ответил мне голос.
Меня перевели обратно в приемную. Последовала длительная пауза.
— К сожалению, — сказала девушка, — я не могу найти это имя в списках наших работников.
Я повесил трубку. Очевидно, что я не работал в «Объединенных электрофизических предприятиях». Я подумал пару секунд, затем набрал свой номер в Хэмпстеде. Трубку подняли в ту же секунду. «Трансцендентальные ремни и корсеты», — радостно объявил голос. Я отключился.
В голову пришла мысль поискать себя в телефонном справочнике. Конечно же я был там: «Трэффорд Колин В., Хогарт-корт, 54, Дачесс-Гарденс, СВ7. СЛОэйн 67021». Я позвонил туда. Телефон на другом конце зазвонил… и звонил еще долго.
Это несколько смутило меня, и я совершенно не представлял себе, что делать дальше. Очень странно было чувствовать себя лишенным каких-либо ориентиров, как будто я внезапно очутился в иностранном городе, не имея даже номера в гостинице, где можно было бы укрыться. Еще хуже было то, что город казался незнакомым лишь в незначительных деталях, да и то лично для меня.
Подумав еще немного, я решил, что лучшая защитная маскировка — поступать так, как поступает здешний Колин Трэффорд. Пусть он и не работает в «Объединенных электрофизических предприятиях», но у него хотя бы есть дом, куда можно пойти…
Хороший многоквартирный дом, пружинящие ковры, цветочные композиции с подсветкой в коридоре — таким оказался Хогарт-Корт. Однако я не увидел портье, поэтому направился прямиком к лифту. Дом не выглядел достаточно большим для пятидесяти четырех квартир, поэтому я рискнул нажать цифру пять, надеясь очутиться на пятом этаже. И действительно, вышел прямо к квартире 54. Я вытащил связку ключей, вставил в отверстие замка наиболее, по моему мнению, подходящий, и дверь открылась.
Я оказался в небольшой прихожей. Ничего примечательного: белая краска, легкий узор на обоях, плотный темно-красный ковер, журнальный столик с телефоном и несколькими цветами в вазе, над ним большое зеркало в подарочной оправе, жесткий стул, коридор, множество дверей. Я остановился.
— Привет, — сказал я наудачу и уже громче добавил: — Привет! Есть кто дома?
В ответ тишина. Я закрыл за собой дверь. Что теперь? Стоп-стоп, возьми себя в руки! Я ведь был здесь Колином Трэффордом! Я снял верхнюю одежду. Вешать ее было некуда. Повторно оглядевшись, я нашел встроенный шкаф для верхней одежды, где уже висело несколько пальто. Мужское и женское… И еще женские галоши… Я поставил свои рядом.
Я решил тщательно осмотреть квартиру — возможно, мелочи подскажут мне что-то…
Описывать увиденное мною в деталях, думаю, ни к чему, но квартира была очень хорошей. Больше, чем она показалась мне на первый взгляд. Приятно и со вкусом обставлена, без экстравагантности, но и без особой скромности. К тому же здесь, несомненно, чувствовался дизайнерский стиль, не мой, хотя, в конце концов, что такое стиль в интерьере? Чувство, ограниченное определенным периодом времени, или рафинированный выбор под влиянием быстротекущей моды. Думаю, что здесь имел место как раз второй случай, однако такая мода казалась для меня странной и потому непривлекательной.
Кухня по-настоящему интриговала. Холодильник, отсутствие стиральной машины и сушилок для посуды, единственная раковина, ламинированные поверхности, довольно старомодная электрическая плита, пакет мыльного порошка, никаких синтетических моющих средств, любопытная панель освещения на потолке площадью около трех квадратных футов, и не было миксера…
Гостиная была просторная, кресла удобные. Все прочное и добротное. Большая радиола, изящно украшена, без FM-диапазона на шкале частот. И снова освещение выполнено в виде потолочных панелей и больших квадратных штуковин, похожих на стеклянные контейнеры для пирогов на подставках. Нигде не было телевизора.
Я осмотрел все, что только было можно. В спальне чувствовалась женская рука, но обстановка не была слишком вычурной. Две односпальные кровати. Ванная комната выложена белой плиткой. Гостевая спальня, маленькая двуспальная кровать. И так далее. Однако в конце коридора находилась комната, которая заинтересовала меня больше всего. Нечто вроде кабинета. Стена закрыта книжными полками: одни казались очень старыми, другие нет. Мягкое кресло, простой стул. Перед окном стоял широкий стол с обтянутой кожей столешницей, в окно заглядывали оголенные ветви деревьев, крыши вдали, открытое небо. На столе стояла печатная машинка в чехле, лампа с регулировкой, были здесь также несколько папок с кое-как уложенными листами бумаги, коробка сигар, металлическая пепельница, пустая и чистая, а также фотография в отделанной кожей рамке.
Я внимательно изучил фотографию. Очаровательная девушка. Ей, должно быть, двадцать четыре — двадцать пять? Лицо интеллектуалки. Счастливая на вид, она наверняка была интересным в общении человеком, однако абсолютно мне незнакомым…
Слева от стола стоял комод, а на нем небольшой застекленный шкафчик, в котором было выставлено всего восемь книг. Книги в ярких суперобложках смотрелись задорно и молодцевато. Крайнюю справа книгу я уже видел сегодня утром в «Хетчардсе» — «Юность жизни». Все остальные издания тоже были под авторством Колина Трэффорда. Я сел на вращающийся стул за столом и несколько минут смотрел на эти книги. Затем, преисполненный нездорового любопытства, я взял «Юность жизни» и открыл ее.
Прошло примерно полчаса, а может, и больше, когда я услышал звук, с которым поворачивается ключ в двери. Я отложил книгу, лихорадочно соображая, что мне делать. Наконец я решил, что лучшей стратегией будет раскрыть свое присутствие, нежели ждать, когда меня найдут. Поэтому я открыл дверь. В конце коридора я увидел женскую фигуру в сером замшевом пальто ниже колен, надетом поверх твидовой юбки. Женщина ставила пакеты на стол в прихожей. Услышав, как открывается дверь, она повернула голову. Несомненно, это была та девушка с фотографии, однако лицо ее вовсе не выглядело счастливым. Когда я начал к ней приближаться, она смотрела на меня с нескрываемым удивлением. В выражении ее лица читались и другие чувства, но ни одно не ассоциировалось у меня с приветливостью любящей жены, встречающей мужа.
— А, — сказала она, — ты здесь. Что случилось?
— Случилось? — повторил я, надеясь, что она мне что-нибудь подскажет.
— Ну, как я поняла, у тебя сегодня днем была запланирована одна из тех чрезвычайно важных встреч с Дики в Би-би-си, — сказала она, как мне показалось, довольно резко.
— Ох! Встреча, все верно. Да, он попросил ее перенести, — ответил я неловко.
Она окинула меня внимательным взглядом. Еще и с некоторым недоверием, как мне показалось. Я стоял и глядел на нее, не зная, что делать, и клял себя за то, что не разработал какой-нибудь план — что говорить и как себя вести, когда неизбежно столкнусь с ней лицом к лицу, вместо того чтобы впустую тратить время на «Юность жизни». Я даже не догадался выяснить ее имя. Очевидно, что я с самого начала принялся говорить какую-то чушь. Кроме того, в девушке явственно чувствовалось что-то такое, что совершенно вывело меня из состояния равновесия. Впечатление было столь сильным! Я не испытывал ничего подобного уже много лет, а может, и вообще никогда… Каким-то образом, когда вы доживаете до тридцати трех лет, то уже не ожидаете, что с вами может случиться такое, а если и случится, то совсем не так. Не с таким сильным биением сердца, не с таким озарением — словно мир вдруг стал внезапно светлым и живым, а вы только-только начинаете жить.
Итак, мы стояли и смотрели друг на друга: она с трудно скрываемым недовольством, я — смущенный своим душевным подъемом и замешательством, не способный вымолвить ни слова.
Она отвела взгляд и начала расстегивать пальто. Казалось, что она тоже пребывала в замешательстве.
— Если… — начала она говорить, но ее прервал телефонный звонок.
Облегченно вздохнув от этого не давшего ей договорить звонка, девушка взяла трубку. В тиши прихожей я услышал, как женский голос просит позвать Колина.
— Да, — сказала она, — он здесь. — И передала мне трубку, посмотрев на меня весьма удивленно.
— Алло, — сказал я. — Колин у аппарата.
— Ах, конечно же, — ответил голос. — И что он там делает, можно поинтересоваться?
— Э-э… Я не совсем… — начал было я.
Женский голос резко прервал меня:
— Послушай, Колин. Я торчу здесь уже битый час. Думала, что если ты не можешь прийти, то отыщешь хоть толику порядочности, чтобы позвонить и объясниться. А теперь я узнаю, что ты просто сидишь дома. И это совершенно ненормально для наших отношений, Колин.
— Я… э-э… Кто это? Кто это говорит? — единственное, что я мог придумать, чтобы оттянуть время и понять, что делать дальше. Я чувствовал, что молодая девушка рядом со мной замерла на месте, так и не сняв пальто.
— О боже! — сказал раздраженный голос. — Что за глупые игры? А ты как думаешь, кто это?
— Я ничего не думаю, поэтому и спросил, — ответил я.
— Перестань паясничать, Колин. Если это потому, что Оттили все еще там, а я абсолютно в этом уверена, то ты ведешь себя как тупица. Она сняла трубку, поэтому знает, что это я.
— Стало быть, спрошу у нее, кто вы такая, — предложил я.
— О-о-о! Ты, должно быть, в стельку пьян. Ну, так иди и проспись! — Она с грохотом бросила трубку.
Я тоже положил трубку. Девушка смотрела на меня с выражением искреннего замешательства и непонимания на лице. В тихой прихожей она, должно быть, слышала каждое слово, произносимое женщиной в трубке, так же хорошо, как и я. Она отвернулась, сняла пальто и убрала его на вешалку в шкаф. Сделав все очень аккуратно, она наконец повернулась ко мне.
— Я ничего не понимаю, — сказала она. — Ты ведь ничуточки не пьян? Что все это значило? С дорогой Дики все закончено?
— Дики? — спросил я.
Морщина между ее бровей стала еще глубже.
— Ну же, Колин. Если ты думаешь, что к этому времени я не смогу узнать голос Дики по телефону, то…
— Ах это, — сказал я. Какой ляп с моей стороны, довольно любопытный и непростительный. На самом деле, трудно представить себе более нелепую ошибку, чем когда мужчина вдруг начинает путать пол своих друзей. Если я не хотел, чтобы меня приняли за сумасшедшего, нужно было срочно предпринимать решительные шаги, чтобы спасти положение.
— Послушай, давай пойдем в гостиную. Мне нужно тебе кое-что рассказать, — предложил я.
Она смотрела на меня с непонятным выражением на лице.
— Думаю, Колин, что я не хочу ничего слушать.
— Пожалуйста, — сказал я, — это очень важно. Очень…
Она чуть поколебалась, затем нехотя согласилась.
— Хорошо, если это действительно нужно…
Мы ушли в гостиную. Она включила обогреватель и села в кресло.
— Итак? — спросила она.
Я сел напротив, думая, с чего бы начать. Что ж, пусть я и добился кое-какой ясности в произошедшем со мной, но объяснить это другому было очень трудно. Какими словами сказать, что, несмотря на то, что физически я выгляжу как Колин Трэффорд и на самом деле являюсь Колином Трэффордом, фактически я совсем другой Колин Трэффорд — не тот, кто пишет книги, кто женился на ней, а некий альтернативный Трэффорд, случайно очутившийся здесь, Колин из другого мира? Мне казалось, что нужно было найти такой подход, который не даст ей повода немедленно вызвать психиатра, а такой подход найти было ой как непросто.
— Итак? — повторила она.
— Это очень трудно объяснить, — сказал я, пытаясь тянуть время, но довольно искренне.
— Ничуть в этом не сомневаюсь, — ответила она без какого-либо воодушевления, а затем добавила: — Может, будет проще, если ты перестанешь так на меня смотреть? Очень тебя прошу.
— Со мной произошло нечто странное, — сказал я.
— Да что ж такое, неужели опять? — воскликнула она. — Чего ты ждешь от меня, сочувствия?
Это ошеломило меня и сбило с толку.
— Ты хочешь сказать, что с ним это уже происходило? — спросил я.
Она жестко посмотрела на меня.
— С ним? С кем это «с ним»? Я думала, что речь идет о тебе. Все, что я хочу сказать, что в прошлый раз это была Дики, а в позапрошлый — Френсис, а до этого Люси… А теперь ты таким странным способом отшиваешь Дики… Я что, должна быть удивлена?
Я с пугающей скоростью узнавал новые факты о своем alter ego, но, похоже, мы сворачивали с прямого пути в какие-то дебри. Поэтому я попытался вернуться к изначальной теме:
— Нет, ты не понимаешь. Это нечто совершенно другое.
— Конечно, ничего не понимаю. Жены ведь никогда ничего не понимают, не так ли? И это всегда совершенно другое . Поэтому, если в этом и состоит то «очень важное», что ты хотел рассказать… — Она начала вставать.
— О нет, пожалуйста!.. — воскликнул я в волнении.
Она сдержалась и вновь пристально посмотрела на меня. Недовольство, как туча, вновь набежало на ее нежные черты.
— Нет, — сказала она, — нет, не думаю, что я что-то понимаю. По крайней мере, надеюсь, что не понимаю… — И она продолжила внимательно изучать меня, но теперь, как мне показалось, в ней зародилось какое-то сомнение.
Когда ты просишь о понимании, очень трудно избежать личного обращения. И все становится еще сложнее, если ты не знаешь, как обратиться к собеседнику. Того хуже, если твой собеседник — женщина. Сказать «моя дорогая», «моя любимая», нечто более интимное? Назвать ли ее ласково по имени или нежно упомянуть какого-нибудь милого зверька? И учитывая, что изначально непонимание между нами было абсолютно нелепым, эта проблема давала все шансы, что наш разговор превратится в сплошные тернии.
— Оттилия, дорогая моя, — рискнул начать я, и очевидно, это не была обычная форма обращения, так как ее глаза тут же расширились от удивления, но я продолжал: — Это совершенно не то, о чем ты думаешь, совершенно не то. Это… Как бы лучше сказать… Я не тот, кем был раньше…
Она быстро взяла себя в руки.
— Как это ни странно, я уже довольно давно это поняла, — сказала она. — И могу напомнить, что ты уже говорил нечто подобное до этого, и не раз. Хорошо, не утруждай себя, давай я продолжу: ты не тот человек, за кого я вышла замуж, поэтому ты желал бы развода… или же ты просто испугался, что муж Дики в этот раз застукает вас? О боже, как мне все это надоело!
— Нет-нет, — отчаянно возразил я, — все совсем не так! Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Мне очень трудно все объяснить… — Я прервался, с мольбой посмотрев на нее. И это совершенно не помогло. Наша беседа нисколько не напоминала рациональный, взвешенный разговор. Она откинулась на спинку кресла, нахмурившись, но теперь это было скорее чувство неловкости, чем раздражения.
— Что-то действительно с тобой произошло… — сказала она.
— Именно это я и пытаюсь тебе объяснить, — сказал я ей, но не уверен, что она услышала. Чем пристальнее она всматривалась в мое лицо, тем шире становились ее глаза. Внезапно она отвела взгляд.
— Нет, — сказала она. — О нет! — Она выглядела так, будто сейчас заплачет. В жесте отчаяния сплелись руки, лежавшие на коленях. Затем прерывистым полушепотом повторила: — О нет! О боже, пожалуйста, только не это!.. Только не снова… Разве не достаточно я намучилась? Я не могу, не могу!
Затем она вскочила и, прежде чем я смог сделать хоть что-то, выбежала из комнаты.
Колин Трэффорд прервал рассказ, чтобы зажечь очередную сигарету, и некоторое время сидел молча, прежде чем продолжить. В конце концов он снова собрался с мыслями.
— Итак, — продолжил он, — очевидно, вы поняли, что миссис Трэффорд в девичестве звали Оттилия Хэршом. Она родилась в 1928 году, а вышла замуж за Колина Трэффорда в 1949-м. Ее отец погиб в авиакатастрофе в 1938 году, не помню, упоминала ли она вообще его имя. Это, конечно, несчастье, но сколько всего несчастного в нашем мире: если бы я мог предположить, что меня снова выкинет обратно в мой собственный мир, то уделил бы внимание любым мелочам и деталям. Но я этого не сделал… Нечто странное произошло в моей жизни, но я и предположить не мог, что потом произойдет что-то настолько же странное, но с обратным эффектом…
Из любопытства я сделал все возможное, чтобы узнать, когда именно произошло разделение. Мне казалось, что должна была быть точка, когда, возможно по воле случая, произошло или не произошло какое-то кардинально важное событие. А уже осознание этого события позволило бы понять сам момент, найти тот атом времени, который был разделен неким случайным нейтроном, позволившим двум атомам времени разойтись и развиться в два разных, альтернативных будущих. После того как это произошло, из постепенно накапливавшихся обстоятельств складывались условия, придавшие одной проекции качественные отличия от другой проекции.
Наверное, так всегда и происходит. Возможно, случайность всегда приводит к появлению двух разных результатов, поэтому в измерении, которое мы даже представить себе не можем, существует бесконечное число проекций. Некоторые столь похожи на нашу, что можно сказать, они разделились лишь недавно и в них различаются только незначительные детали, а другие проекции вообще могут быть полной противоположностью нашей реальности. И вероятно, существуют проекции, в которых какой-то несчастный случай привел к поражению Александра Македонского от персов, Сципион проиграл Ганнибалу, Цезарь никогда не переходил Рубикон. Бесконечные, бесконечные проекции случайного разделения и повторного разделения по воле случая. Как знать! Но теперь, когда мы знаем, что вселенная полна случайностей, то почему бы и нет?
Но я так и не приблизился к фиксации самого момента. Думаю, что это случилось в конце 1926 или начале 1927 года. Дальше этой даты невозможно ничего оценивать, не обладая необъятными объемами данных из обеих проекций, которые можно было бы сравнивать между собой. Нечто такое, что произошло или, наоборот, не произошло в то время, привело к появлению результатов, которые, помимо всего прочего, предотвратили приход Гитлера к власти, а значит, и Вторую мировую войну, что, в свою очередь, привело к более позднему открытию деления атомного ядра в той проекции нашей дихотомии, если это подходящее для данной ситуации слово.
Так или иначе, я считаю его подходящим, ведь, как я уже говорил, эта проблематика ограничивалась для меня лишь сиюминутным любопытством. То, что меня сейчас тревожит, — гораздо важнее. И самое главное — это Оттили…
Как вы знаете, я был женат… И любил свою жену. Это был, как люди говорят, успешный брак, и у меня не было на сей счет никаких сомнений, пока со мной не произошло вот это. Я не хочу показаться ветреным гулякой по отношению к Делле, да и не думаю, что она была несчастна… Я безгранично благодарен, что этой истории не случилось, когда она была жива; она никогда не знала, ведь и я тогда не знал, что женился не на той женщине. И надеюсь, что она никогда так не думала.
А Оттили вышла замуж не за того мужчину — мы поняли это позже. Наверное, можно сказать по-другому: она вышла замуж не за того мужчину, каким он ей представлялся. Она влюбилась в него, и, без всяких сомнений, он любил ее, но всего этого хватило ненадолго. Примерно через год она уже разрывалась между тем, что любила в нем, и тем, что ненавидела.
Ее Колин Трэффорд выглядел точь-в-точь как я — вплоть до левого большого пальца, который попал в электровентилятор и был короче правого. Так что можно сказать, что где-то в 1926–1927 годах мы с ним были идентичны. Как я понял, у нас с ним были также по большей части одинаковые манеры, похожие голоса, однако различия крылись в интонации, словарном запасе — как я узнал, прослушивая магнитные ленты. Отличались мы и в некоторых деталях: усы, укладка волос, шрам на левой стороне лба, который был исключительно его приобретением. Однако в каком-то смысле я был им, а он был мной. У нас были одинаковые родители, одни и те же гены, одинаковое детство и, если я прав насчет времени дихотомии, абсолютно идентичные воспоминания о первых пяти годах жизни.
Позже обстоятельства в различных проекциях развели нас в разные стороны. Среда или жизненный опыт выработали в нем такие качества, которые, как я подумал, оставались во мне скрытыми, латентными, и, насколько я понял, то же самое можно было сказать о нем.
Думаю, что это разумное предположение, не так ли? В конце концов, человек вступает в жизнь, полную особенных различий и тенденций, хотя и чреватую неким общим предначертанием. Но то, чем становится человек в итоге, состоит преимущественно из его контактов и влияния. Где берут свое начало факторы, сделавшие другого Колина Трэффорда тем, кем он стал, — я не знаю, но ясно, что наблюдать результат было несколько болезненно для меня, как будто я постоянно смотрел на себя в зеркала, самым неожиданным образом искажающие изображение.
В Оттили чувствовались осторожность, напряжение и ожидания, позволившие мне прояснить ряд моментов о характере этого Колина. Более того, в течение следующих нескольких дней я очень внимательно прочел его романы. Самый ранний был вполне неплохим, но в более поздних вещах, где слог приобрел максимальную завершенность, мне все меньше и меньше нравились его вкусы. Без сомнения, брутальность и даже жестокость способствовали продажам, но было в этом что-то еще, не только стремление заработать деньги. С каждой последующей книгой я с все большей ненавистью смотрел на свое имя на обложке.
Кроме того, я нашел страницы не завершенного пока романа. Я подумал, что, следуя его заметкам, мог бы написать более-менее похожую подделку, но конечно же не стану этим заниматься. Если бы я продолжил его карьеру, то стал писать бы свои книги, не его. Но в любом случае мне не нужно было переживать о том, как именно зарабатывать на жизнь: благодаря войне и прочим тревожным событиям физика в моей проекции далеко опережала их физику. Даже если у них здесь уже изобрели радар, он все еще оставался чьей-то военной тайной. У меня было достаточно знаний, чтобы сойти за гения и заработать на этом целое состояние, если бы меня это действительно заботило.
Он улыбнулся и покачал головой. Затем продолжил:
— Видите ли, когда я отошел от потрясения новой реальности и начал понимать, что же все-таки произошло, то не нашел причин для беспокойства. А когда я встретил Оттилию, не стало повода для сомнений. Хоть мне и было трудно приспособиться, но очень помогли мои воспоминания о довоенном мире. Правда, освежить в памяти отдельные детали было очень сложно: друзья, которых ты не знаешь, друзья, с которыми вы расстались, — и у каждого своя жизнь, некоторые женились или вышли замуж за известных мне личностей (хотя не обязательно тех же, что и в этой проекции), а у некоторых спутниками жизни оказались совершенно неожиданные люди. К тому же случались довольно нелепые встречи, как, например, когда мы столкнулись лицом к лицу с дородным, радостным мужчиной в баре рядом с Гайд-парк-отелем. Он не знал меня, но я знал его; последний раз, когда я его видел, он лежал у дороги и череп его был насквозь пробит снайперской пулей. Я встретил Деллу, свою жену, которая выходила из ресторана со счастливой улыбкой на устах, держа под руку высокого типа, похожего на чиновника; мне стало довольно неловко, когда она взглянула на меня, как на совершеннейшего незнакомца, так что мне показалось, что и я, и она просто призраки, однако я был рад, что она не умерла в 1951 году в той проекции. Самым странным оказались частые встречи с людьми, которых я должен был бы знать, а знакомства другого Колина были, очевидно, обширными и любопытными. Мне все больше начинала нравиться идея не слишком перегружать себя работой и посвятить время «вживанию» в новую реальность.
Единственное, что абсолютно не приходило мне в голову, — это возможность повторного возникновения ситуации, которую я принял за уникальный сдвиг проекции, но на сей раз в обратную сторону.
И я рад, что это не произошло сразу же и не лишило меня трех самых чудесных недель моей жизни. Думаю, что это время и было тем, что лучше всего описывала гравировка на тыльной стороне часов: «К. навеки от О.».
Я попытался со всей возможной деликатностью объяснить ей то, что, по моему мнению, произошло, но она совершенно ничего не поняла, поэтому я сдался. Думаю, что она уверила себя в том, что примерно через год после нашей свадьбы я начал страдать от переутомления, а теперь мне стало гораздо лучше, и я снова сделался тем человеком, каким она считала меня раньше… Что-то в этом роде. Однако эти теории ее практически не интересовали, ведь значение имели лишь последствия… и то, какими идеальными были наши отношения. В конце концов, что еще мне было нужно? Насколько я чувствовал, ничего. Я был влюблен. Какая разница, каким образом я нашел единственную, ранее не известную мне девушку, которую искал всю свою жизнь. Я был счастлив и никогда не думал, что могу испытать такие чувства… Ах, все эти слова настолько избиты, но выражение «на вершине блаженства» кажется вполне естественным. Я был полностью уверен в себе, как человек, пребывающий в легком подпитии. Для меня не было ничего невозможного. Рука об руку со своей любовью я готов был покорять тот или какой-нибудь другой мир. И мне кажется, что она чувствовала то же самое. Уверен, что чувствовала. Она стерла в моей памяти ржавчину всех предыдущих тяжелых лет. Ее уверенность росла с каждым днем… Если бы я только знал, а, впрочем, как я мог знать? Что я вообще мог сделать?..
Он снова прервал свой рассказ, уставившись на огонь, и молчал так долго, что доктор заерзал на своем кресле, чтобы привлечь его внимание, а затем сказал:
— Что же произошло?
Взгляд Колина Трэффорда все еще был устремлен в неведомые дали.
— Что произошло? — повторил он. — Если бы я только знал все обстоятельства, я мог бы… но я не знаю… И здесь невозможно ничего знать наверняка. Это все тоже случайность… Одной ночью я заснул рядом с Оттили, а утром проснулся на больничной койке, снова здесь. Вот и вся история. Больше ничего. Просто случайность.
После долгого молчания доктор Хэршом не спеша набил свою трубку, медленно, старательно прикурил ее, убедился, что табак горит ровно, а тяга достаточна, удобно откинулся на стуле и сказал с нарочитой прозаичностью:
— Очень жаль, что вы на самом деле так не думаете. Если бы думали, то никогда бы не приступали к этим поискам; если бы поверили в случайность, то давно бы уже прекратили свои тщетные попытки. Нет, вы верите, что здесь есть модель поведения или, скорее, было две модели поведения, изначально очень похожие друг на друга, но постепенно, возможно исключительно в логическом плане, они стали расходиться, и именно вы, ваша душа, ваш внутренний мир, как его ни назови, послужили аберрантным, случайным фактором.
Однако не будем углубляться в дебри философии или метафизики, пытаясь дать определение тому, что вы назвали дихотомией, — к этому мы еще вернемся. Скажем так, я принимаю достоверность полученного вами опыта, но только для вас, а для себя оставляю право судить о его природе. Принимаю его с учетом нескольких факторов: не в самую последнюю очередь, как я уже сказал раньше, это астрономически мизерные шансы столь случайного совпадения имен Оттилия и Хэршом. Конечно, вы могли увидеть это имя где-либо и оно отложилось у вас в подсознании, однако и это предположение кажется мне настолько невероятным, что не требует пристального рассмотрения.
Очень хорошо, нам есть с чего начать. Итак, мне кажется, что вы сделали ряд крайне недопустимых предположений. Например: вы предположили, что, так как Оттилия Хэршом существует в той, как вы ее называете, проекции, она должна существовать и в этой проекции. Во всем, что вы рассказали мне, я не могу найти этому допущению никаких обоснованных подтверждений. Не скрою, существование женщины с именем Оттилия в моей ветви семьи возможно, однако шансы на то, что ее не было и нет, гораздо выше. Разве вы сами не упоминали, что встречали друзей, которые при иных обстоятельствах были женаты на совершенно других женщинах? Поэтому разве нельзя признать достаточно высокой вероятность того, что обстоятельства, приведшие к появлению Оттилии Хэршом в том мире, никогда здесь не возникали, а следовательно, ее здесь никогда не существовало? И это, несомненно, так.
Поверьте, во мне сейчас говорит не черствость. Я понимаю ваши чувства, но разве вы не находитесь сейчас в том состоянии, которое всем нам хорошо известно: поиски идеальной девушки, которой, наверное, и нет на свете? Следует смотреть фактам в лицо: если она существует или же существовала, то я бы слышал о ней, в канцелярии Сомерсета имелась бы соответствующая запись, ваши интенсивные поиски рано или поздно привели бы хоть к каким-то положительным результатам. Мальчик мой, призываю вас для вашего же собственного блага принять эту простую истину. Учитывая все эти обстоятельства, обоснованность вашего предприятия рассыпается на глазах.
— Я руководствуюсь только своим несомненным убеждением, — вставил Колин. — Знаю, что это неразумно, но вы не можете разрушить мою уверенность в правильности избранного пути.
— Попытайтесь избавиться от него! Разве вы сами не видите все эти бессмысленные нагромождения предположений? Если она существует, то уже могла выйти замуж.
— Но не за того человека, — быстро сказал Колин.
— И даже это не факт. Ваш двойник, по вашим словам, отличался от вас. Хорошо, значит, ее двойник, если бы он существовал, рос бы в другой среде и при других обстоятельствах, поэтому весьма вероятно то, что их сходство было бы чисто поверхностным. Вы не можете отрицать, что ваши умозаключения чрезвычайно уязвимы, с какой стороны к ним ни притронься. — Он некоторое время смотрел на Колина, потом покачал головой. — Подсознательно вы не можете избавить себя от убеждения, что непохожие причины могут привести к одинаковым следствиям. Забудьте об этом.
Колин улыбнулся.
— Как все по-ньютоновски, доктор. Нет, случайный фактор остается случайностью. Поэтому шансы все равно есть.
— Молодой человек, вы неисправимы, — сказал доктор. — Если бы имелся хоть какой-то смысл желать вам успехов в невозможном, я бы сказал, что ваше упорство заслуживает награды. Однако с учетом всех обстоятельств я рекомендую вам направить его на более достижимые цели.
Его трубка погасла, и он снова зажег ее.
— Это был профессиональный совет, — продолжил он. — Но сейчас, если вы никуда не спешите, я хотел бы, чтобы вы продолжили свой рассказ. Нет смысла гадать об истинной природе вашего опыта, однако те домыслы, которые появляются у вас на основе всяких «если бы да кабы», воистину удивительны. Удовлетворите же мое вполне естественное в данном случае любопытство о жизни и достижениях двойников известных личностей в той проекции. К примеру, наш нынешний премьер-министр… Они оба получили должность? А сэр Уинстон… Или он там не сэр Уинстон? Как он смог раскрыть все свои таланты, если там не было Второй мировой войны? И что насчет старой доброй Лейбористской партии? Сплошные вопросы…

После позднего завтрака на следующее утро доктор Хэршом помог Колину надеть пальто в холле и на прощание сказал ему следующее:
— Я провел остаток ночи, размышляя над вашим случаем. Каким бы ни представлялось объяснение всему произошедшему, вам необходимо все записать, каждую деталь, какую только сможете вспомнить. Если угодно, сделайте это только для себя самого, но сделайте обязательно. Возможно, ваш опыт не уникален и рано или поздно он даст ценное подтверждение опыту другого человека или станет свидетельством в пользу какой-нибудь теории. Поэтому ведите записи, но не более… Постарайтесь забыть о тех предположениях, которые вы так поспешно сделали. Они необоснованны, с какой стороны ни подойди. Ее  не существует. Те Оттилии Хэршом, которые жили в этом мире, давным-давно умерли. Желаю вам, чтобы этот мираж рано или поздно рассеялся перед вашими глазами. Однако позвольте и поблагодарить вас за пример незыблемой уверенности в своей правоте. Даже моей неуемной любознательности есть предел. Если вдруг вам когда-либо понадобится моя помощь…
Он проводил взглядом машину, отъезжавшую от дома. Прежде чем повернуть за поворот, Колин прощально помахал рукой. Доктор Хэршом покачал головой. Он знал, что не стоило сотрясать воздух, однако считал своим профессиональным долгом попытаться убедить этого молодого человека в тщете его намерений. Затем он повернулся и, нахмурившись, пошел домой. Была ли эта одержимость фантазией или чем-то бóльшим — это не имело никакого значения по сравнению с тем, что рано или поздно этот молодой человек доведет себя до нервного срыва.

В течение следующих нескольких недель доктор Хэршом узнал только то, что Колин Трэффорд не последовал его совету, — и Питер Хэршом в Корнуэлле, и Гарольд в Дареме получили запросы о мисс Оттилии Хэршом, которой, как знали все его родственники, на свете не существовало.
После этого несколько месяцев не было никаких вестей. Затем пришла открытка из Канады с изображением Парламента в Оттаве. Надпись на обратной стороне гласила: «Нашел ее . Поздравьте меня! К. Т.».
Доктор Хэршом некоторое время смотрел на открытку, потом слегка улыбнулся. Все закончилось хорошо. Он считал Колина Трэффорда приятным молодым человеком, которому не стоило калечить свою жизнь столь бессмысленными поисками. Конечно, в это трудно было поверить, но если какая-то сочувствующая девушка смогла убедить его, что она является, скажем так, реинкарнацией его возлюбленной, то тем лучше для нее, и удачи им обоим… Теперь одержимость попросту исчезнет, пусть и не в один день. Он хотел было ответить искренним поздравлением, но на открытке не было обратного адреса.
Через несколько недель пришла еще одна открытка с изображением площади Святого Марка в Венеции. Сообщение было столь же лаконичным, но на этот раз отправитель указал адрес гостиницы. Доктор прочитал: «Медовый месяц. Можно ли нам приехать и встретиться с вами?»
Доктор Хэршом засомневался. Его профессиональное чутье говорило, что следует избегать любых обстоятельств, могущих привести к возвращению молодого человека в то жалкое состояние, в котором он пребывал при их предыдущей встрече. С другой стороны, отказ казался бы странным, даже неучтивым. В конце концов он написал ответ на обратной стороне открытки, изображающей кафедральный собор Херефорда: «Да. Когда вас ожидать?»

Колин Трэффорд появился только во второй половине августа — загорелый и в гораздо лучшей форме, нежели чем во время своего предыдущего визита. Доктор Хэршом был рад его видеть, но очень удивился, что в машине тот был один.
— Но насколько я понял, целью вашего визита было мое знакомство с вашей супругой, — сказал он.
— Было… и есть, — уверил его Колин. — Она в гостинице. Я… Мне бы хотелось сначала поговорить с вами наедине.
Во взгляде доктора сомнение соперничало с пониманием.
— Очень хорошо. Пройдемте-ка внутрь. Если вы не хотели, чтобы я упоминал в беседе с вами и вашей женой какие-то обстоятельства, то ведь могли предупредить письмом заранее!
— Нет-нет, дело не в этом. Она все знает. Не уверен в ее умозаключениях по поводу всего этого, но она действительно все знает и с нетерпением ждет встречи с вами. Нет, дело в другом… Это не займет много времени.
Доктор провел его в свой кабинет. Он показал Колину на мягкое кресло, а сам сел в кресло-качалку.
— Отведите душу, — приглашающе сказал он.
Колин сел прямо, упершись локтями в колени, и сплел пальцы в замок.
— Доктор, самое важное для меня сейчас — это поблагодарить вас. Никакие слова не смогут выразить, насколько я вам благодарен, доктор. Если бы вы не пригласили меня сюда в тот день, то думаю, что я никогда не нашел бы ее.
Доктор Хэршом неодобрительно нахмурился. Он отнюдь не считал эти благодарности обоснованными. Однако очевидно, что, кого бы там Колин себе ни нашел, терапевтический эффект этого был налицо.
— Если мне не изменяет память, я только выслушал и дал неприятный совет, которому вы и не подумали следовать, — заметил он.
— Да, мне тогда казалось, что вы лишили меня всех надежд, — согласился Колин. — Казалось, что вы закрыли передо мной все двери. Но когда я хорошенько обо всем подумал, то нашел одну-единственную дверцу, задвижка на которой не была полностью закрыта.
— Не помню, что пытался вас хоть как-то ободрить, — заявил доктор Хэршом.
— Уверен, что не помните, однако же ободрили. Вы указали мне на последнюю, самую маловероятную семейную ветвь, и я проследил ее… Нет-нет, сейчас вы все поймете, дайте лишь пару минут.
И когда я увидел эту возможность, то понял, что потребуется серьезная подготовительная работа, которую я просто не в состоянии выполнить самостоятельно, поэтому мне пришлось нанимать профессионалов. Думаю, они как следует постарались и уж точно устранили все сомнения о том, что именно эта ветвь окажется правильной. Однако все их поиски закончились на том, что интересовавший меня представитель вашего семейства поднялся на борт корабля, отправившегося в Канаду. Поэтому мне пришлось обратиться к частным детективам за океаном. Канада — огромная страна, куда приезжает уйма народа. Поиски были долгими и кропотливыми, и я уже начал впадать в уныние, но потом появилась небольшая зацепка, и через неделю до меня дошли сведения, что она работает секретарем в юридической компании, расположенной в Оттаве.
Затем я уведомил «Объединенные электрофизические предприятия», что стану более эффективным работником после небольшого неоплачиваемого отпуска…
— Подождите, — перебил его доктор. — Если бы вы спросили меня, то я сказал бы вам, что в Канаде нет Хэршомов. Я это точно знаю, потому что…
— О, я давно уже не искал Хэршомов! Ее фамилия была не Хэршом, а Гэйл, — прервал его Колин, как будто пытаясь все объяснить.
— Понятно. Предполагаю, что и имя было вовсе не Оттилия? — со вздохом сказал доктор Хэршом.
— Нет. Ее зовут Белинда, — сказал Колин.
Доктор несколько раз моргнул, даже открыл рот, но потом понял, что лучше промолчать. Колин продолжил:
— Я полетел туда, чтобы убедиться во всем самостоятельно. Это было самое мучительное путешествие в моей жизни. Однако все закончилось хорошо. Одного взгляда на нее издали было достаточно. Ее невозможно было бы спутать с Оттилией, однако она была настолько похожа на Оттилию, что я узнал бы ее из десятков тысяч людей. Возможно, если бы ее волосы и платье были… — Он замялся, будто что-то вспоминая, совершенно не обратив внимания на выражение лица доктора. — В любом случае я знал, что это она. И как же мучительно было сдержать себя и не броситься к ней, не прижать ее к груди! Однако у меня хватило сил остаться на месте.
Затем оставалось только представиться. После чего все события шли так, как будто ими управляла сама необратимость, можно сказать, предопределение.
Любопытство уложило на обе лопатки скептицизм доктора.
— Понятно, хотя и довольно расплывчато. Например, что вы сделали с ее мужем?
— Мужем? — Колин на секунду растерялся.
— Вы же сказали, что ее фамилия — Гэйл?
— Все верно, мисс Белинда Гэйл, мне кажется, я уже упомянул об этом. Она была обручена, но не вышла замуж. Могу сказать, что в этом мне видится какой-то рок! Как у древних греков.
— Но ведь… — начал было доктор Хэршом, но снова заставил себя замолчать. Он старался не выказать каких-либо признаков своего скептического отношения.
— Даже будь у нее муж, это ровным счетом ничего бы не изменило, — безжалостно сказал Колин. — Он был бы не тем человеком.
Доктор ничего не ответил, поэтому молодой человек продолжил:
— Не возникло никаких осложнений или затруднений, во всяком случае ничего серьезного. Она жила в квартире вместе со своей матерью и получала довольно неплохую зарплату. Ее мать — домохозяйка с пенсией армейской вдовы, — муж служил в ВВС Канады и был сбит над Берлином. Так что мать с дочерью могли себе позволить некий минимальный комфорт.
Вы вполне можете представить, что это значит. Учитывая все это, можно понять, что ее мать не слишком обрадовалась моему появлению, но оказалась женщиной без предрассудков, и мы поладили. Поэтому и здесь все прошло как нельзя лучше.
Он прервался на секунду, и доктор Хэршом успел вставить пару слов:
— Я конечно же очень рад это слышать. Однако признаюсь, что не вижу причины, почему вы решили не привозить с собой вашу жену.
Колин нахмурился:
— Я думал… То есть она думала… Видите ли, я еще не все вам рассказал. Это довольно деликатная история.
— Ничего, мы никуда не спешим. В конце концов, я в отставке, — дружелюбно сказал доктор.
В голосе Колина прорезалась нотка сомнения.
— Хорошо. Думаю, что будет справедливо по отношению к миссис Гэйл пересказать вам, как все вышло.
Вы понимаете, что я не хотел рассказывать о том, что послужило началом всему этому, то есть об Оттилии и о том, почему я вообще приехал в Канаду. Возможно, я и решился бы на это, только гораздо позже… Вы были единственным, кому я все рассказал, и мне казалось, что так даже лучше. Вполне естественно, мне не хотелось, чтобы они приняли меня за сумасшедшего. Но я проболтался.
Это случилось за день до нашей свадьбы. Белинды не было дома — пошла купить что-то, о чем мы вспомнили в последнюю минуту. Я был у них в квартире, пытаясь сделать все возможное, чтобы моя будущая теща как можно меньше беспокоилась о будущем своей дочери. Насколько помню, я тогда сказал: «У меня довольно неплохая должность в “Объединенных электрофизических предприятиях” и очень хорошие перспективы. Тем более у них есть филиал в Канаде, и если Оттилия решит, что ей не нравится жить в Англии…»
Я осекся, увидев, что миссис Гэйл внезапно остолбенела и уставилась на меня с открытым ртом. А затем спросила с дрожью в голосе: «Что вы сказали?»
Я заметил, что оговорился, но деваться было некуда. Поэтому я попытался исправиться: «Я просто говорил, что если Белинде не понравится…»
Она прервала меня: «Вы не сказали Белинда . Вы сказали Оттилия ».
«Э-э, возможно, и сказал, — признался я, — и значит, если ей не понравится…»
«Почему? — требовательно спросила она. — Почему вы назвали ее Оттилией?»
Она пребывала в таком напряжении, что мне некуда было деваться.
«Потому что… я так думаю о ней», — сказал я.
«Но почему? Почему вы думаете о моей Белинде как об Оттилии?» — настаивала она.
Я не находил подходящих слов. Моя теща сильно побледнела, и было видно, как дрожат ее руки. Она была испугана и явно огорчена. Пристыженный, я отбросил всякое притворство.
«Я вовсе не хотел, чтобы все так произошло», — сказал я.
Она пристально посмотрела на меня и, кажется, слегка успокоилась.
«Но теперь, раз уж это произошло, потрудитесь объясниться. Что вы знаете о нас?» — спросила она.
«Просто, сложись все иначе, она была бы не Белиндой Гэйл, а Оттилией Хэршом», — сказал я.
Она все смотрела мне в лицо долгим немигающим взглядом, бледная как полотно.
«Ничего не понимаю, — сказала она, обращаясь, по-видимому, не только ко мне, но и к себе самой. — Вы попросту не могли этого знать. Хэршом — да. Вы могли как-то узнать об этом или угадать… Или она сама вам рассказала?»
Я покачал головой.
«Ах, ну ладно, вы все равно могли узнать, — продолжила она. — Но Оттилия… Вы попросту не могли ничего знать. Всего лишь имя из тысяч имен на целом свете… Никто о нем не знал, никто, кроме меня», — при этом она все трясла и трясла головой.
«Я даже не сказала ничего Реджи. Когда он спросил меня, можем ли мы назвать ее Белиндой, я немедленно согласилась… Он был так добр ко мне… Ему и в голову не могло прийти, что я хотела назвать ее Оттилией! Никто об этом не знал. Я никогда никому не говорила, ни тогда, ни сейчас… Как же вы могли узнать?»
Я взял ее руку, сжал ее в своих ладонях, пытаясь утешить и успокоить.
«Здесь совершенно не о чем тревожиться, — сказал я ей. — Это был сон, можно сказать, видение… Я просто знал ».
Она покачала головой и через минуту тихо продолжила: «Никто ничего не знал, кроме меня… Это случилось летом 1927 года. Мы сидели в ялике под развесистой ивой. Рядом проплыл белый катер, мы проводили его взглядом, заметив название на корме. Малкольм сказал… — если Колин и увидел, как внезапно изменилось выражение лица доктора Хэршома, то выдал себя лишь повторением последних двух слов. — Малкольм сказал: “Оттилия — красивое имя, правда? Можно сказать, семейное. У отца была сестра Оттилия, умершая еще ребенком. Если у меня родится дочь, то я хотел бы назвать ее Оттилией”».
Колин Трэффорд замолчал и посмотрел на доктора. Затем продолжил:
— После этого она долго сидела, думая о чем-то своем, а потом добавила: «Он ничего не знал, понимаете! Бедный Малкольм погиб еще до того, как я узнала, что у нас будет ребенок… Я так хотела назвать ее Оттилией ради него… Ему бы это понравилось… Надо было так и сделать». Потом она начала тихо плакать.
Доктор Хэршом подпер голову одной рукой, а ладонью другой закрыл глаза. Некоторое время он пребывал в неподвижности. Наконец он вытащил платок и решительно высморкался.
— Я слышал, что родилась девочка, — сказал он. — Я пытался навести справки, но мне сказали, что она вскоре вышла замуж. Я думал, что она… Но почему она не пришла ко мне? Я бы позаботился о ней.
— Она этого не знала. Ей нравился Реджи Гэйл. Он любил ее и готов был дать ребенку свою фамилию, — сказал Колин.
Бросив взгляд на стол, он поднялся и подошел к окну. Он постоял несколько минут, отвернувшись от доктора, пока не услышал движение за спиной. Хэршом встал и подошел к шкафу.
— За это стоит выпить, — сказал он. — Поднимем же тост за восстановление порядка вещей и за сокрушительное поражение элемента случайности!
— Я целиком и полностью за, — сказал Колин, — но хотел бы дополнить эту сентенцию подтверждением вашей правоты, доктор. В конце концов, вы правы: Оттилии Хэршом не существует. Больше не существует. Поэтому позвольте теперь представить вас вашей внучке, миссис Колин Трэффорд.

Другое «я»

В тот раз я встретил их по чистой случайности. Я, наверно, все равно бы немножко позже на них наткнулся, но тогда бы все вышло совсем иначе. А тут только я свернул за угол, как сразу их увидел — стоят спиной ко мне в самом конце прохода и осторожно выглядывают в большой коридор, чтоб выйти незаметно. Джин я узнал сразу: даже издали различил ее профиль. Что до мужчины, то он стоял ко мне спиной, однако я все равно уловил в нем что-то ужасно знакомое.
Я бы, наверно, так вот глянул на них — с любопытством, конечно, — и все бы на этом и кончилось, а уж специально следить за ними мне бы и в голову не пришло, но тут у меня мелькнула мысль, что они могли выйти только из лаборатории старого Уэтстоуна, которую и теперь, хотя он уже два года как умер, называют у нас «комнатой старика».
Конечно, Джин вправе была ходить туда, когда вздумается. Как-никак Уэтстоун был ей отцом, и все оборудование, что стояло там под чехлами, честно говоря, принадлежало ей, но на самом деле оно оставалось в целости лишь потому, что никому не хотелось первым начать его растаскивать. Старика у нас очень уважали за его работу — за ту, что он вел наверху, по должности, — и, хотя он малость, я бы сказал, помешался на одной своей теме, из которой никогда ничего не выходило, да, наверно, и выйти не могло, его престиж служил своего рода охранной грамотой комнате и всему, что в ней стояло. Это была дань его памяти.
Ну и, кроме того, иным из нас, тем, кто в разное время с ним работал, казалось, что какой-то смысл во всем этом был. Во всяком случае, некоторые полученные результаты позволяли предположить, что, не будь старик таким упрямым ослом и отступи он на шаг от своей теории, он бы добился успеха. И вот эта мысль, что когда-нибудь кто-то, у кого будет время и желание, сможет в этом деле чего-то добиться, помогала сохранять комнату и оборудование в том виде, в каком он их оставил.
И все же я не мог понять, зачем Джин ходит в лабораторию украдкой. Правда, спутник ее был кто угодно, только не ее муж.
Должен признать, что, когда я свернул с намеченного пути и пошел за ними следом, объяснялось это исключительно потребностью совать нос в чужие дела. Ведь, в конце концов, это была Джин, а ее я меньше, чем кого-либо, мог заподозрить в каких-то тайных делишках, да еще в этой пыльной комнате, среди покрытых чехлами аппаратов.
Но тогда почему же…
Когда я выглянул в коридор, они были уже далеко. Они больше не прятались, но все же соблюдали осторожность. Я заметил, что он взял ее за руку и ободряюще пожал ее. Я дал им скрыться за углом и пошел за ними.
К тому времени, когда я выбрался на улицу, они уже были во дворе, на полпути к столовой. Теперь они шли совсем как ни в чем не бывало, только все время всматривались в прохожих, словно кого-то искали. Я все еще был слишком далеко от них, чтобы узнать спутника Джин. Они вошли в столовую, я за ними.
Они не сели за стол, а, пройдя в глубь зала, остановились спиной ко мне, и по тому, как они оглядывались по сторонам, я понял, что они и тут кого-то ищут. Двое или трое помахали им рукой, они помахали в ответ, но не подошли к ним.
Я почувствовал, что веду себя по-дурацки и даже немного подло, пожалуй. В конце концов, все это меня не касалось, и к тому же в поведении их не было теперь ни тени таинственности.
Я совсем уж было собрался уйти, когда вдруг в первый раз ясно увидел в зеркале на стене лицо мужчины. Оно было ужасно знакомым, хотя я и не сразу узнал его; прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил: это самое лицо я привык ежедневно видеть в зеркале во время бритья.
Сходство было столь разительным, что у меня подкосились ноги, я опустился на ближайший стул и мне стало как-то не по себе.
Он по-прежнему кого-то искал. Если он и заметил меня в зеркале, то я не вызвал у него интереса. Они не спеша прошли через зал, разглядывая сидевших за столом. Потом вышли в противоположную дверь. Я выскользнул в ту, что была позади меня, и обогнул здание с наружной стороны. Они стояли на посыпанной гравием площадке неподалеку от входа в столовую и о чем-то спорили.
Меня так и подмывало подойти к ним, но последнее время мы с Джин только и говорили друг другу что «здрасте — до свидания», и к тому же глупо подойти к совершенно незнакомому человеку, чтобы сказать ему: «Знаете, а вы на меня страшно похожи!» И я решил подождать.
Тем временем они успели о чем-то договориться и двинулись к главным воротам. Джин все время обращала его внимание на какие-то предметы, казавшиеся ей забавными, хотя я никак не мог понять, что она нашла в них смешного. Она придвинулась к нему, просунула свою руку под его, так они и шли.
Должен сказать, это не показалось мне слишком умным. Плейбеллский научно-исследовательский институт представляет собой один из тех узких мирков, где все живут на виду друг у друга, как в одной комнате, и где ничто не ускользает от чужого глаза. Неработающие жены способны разнюхать такое, что посрамит любую ищейку, и достаточно кому-то не то что взять под руку, а просто краем глаза на кого-то взглянуть, как про них уж чего только не наговорят… И ее поступок, сам по себе, наверно, абсолютно невинный, выглядел в подобных условиях дерзким вызовом. Не один я это заметил. В тот день, казалось, все обрели завидную наблюдательность. Во всяком случае, несколько встречных посмотрели на меня очень пристально и с явным недоумением.
Выйдя за ворота, шедшая впереди меня пара свернула налево; я дал им еще немного себя обогнать, хотя сейчас это было уже не так важно — я теперь шел домой, своей обычной дорогой, и если бы Джин даже обернулась и увидела меня, ничего удивительного в этом не было бы. Дойдя до второго угла, они повернули направо — как раз к моему дому, но тут я услышал, что кто-то меня догоняет и, с трудом переводя дыхание, кричит: «Мистер Радл! Мистер Радл, сэр!» Обернувшись, я узнал одного из наших курьеров. Не успев еще отдышаться, он сообщил мне:
— Директор видел, как вы вышли с территории, сэр. Он послал меня напомнить вам, что к пяти вы должны представить ему для согласования свои расчеты. Он сказал, что вы, наверно, запамятовали.
Действительно, я про это и думать забыл. Я глянул на часы и увидел, что уже почти половина пятого. Джин и ее спутник вылетели у меня из головы, и я понесся обратно в институт.
Мне оставалось сделать лишь несколько небольших расчетов, и без пяти пять я уже был в кабинете директора. Он посмотрел на меня довольно сурово.
— Весьма сожалею, что помешал вашим личным делам, Радл, — сказал он, как мне показалось, довольно сухо, — но мне нужно было собрать сегодня все результаты.
Я извинился, что дотянул до последней минуты. Однако, притом что я все же не опоздал, он принял мои извинения опять-таки слишком холодно. И, только выйдя от него, я догадался, в чем дело. Ведь даже меня самого поразило, до чего мы со спутником Джин похожи друг на друга, но если я все-таки мог разобраться, кто из нас — он, а кто — я, то ведь другие-то… И я вспомнил, как они шли рука об руку на виду у всех…
Самое лучшее, решил я, поскорее вернуться домой и сказать свое слово, прежде чем молва скажет свое…
Когда я был уже в двух шагах от дома, из моей калитки вышли Джин и ее спутник, и мы столкнулись нос к носу. У Джин вид был взволнованный и растерянный, у него — растерянный и сердитый. Но едва они меня увидели, как выражение их лиц мгновенно переменилось.
— Ах вот ты наконец! Слава богу! — вскричала Джин. — Ну где тебя носило?
Я не очень был готов к такому началу. Как-никак мы почти три года обменивались друг с другом только приветствиями. Чтобы как-то прийти в себя, я принял подчеркнуто сдержанный тон.
— Я не совсем вас понимаю, — сказал я, переводя взгляд с нее на ее спутника. — Может, вы представите меня своему другу? — добавил я.
— Да не будь ты таким надутым дураком, Питер, — нетерпеливо сказала она.
Тем временем мужчина внимательно в меня всматривался. Лицо его приняло довольно странное выражение. Я не очень этому удивился: наверно, выражение моего собственного лица было не менее странным. Ведь наше сходство — нет, больше, чем сходство, наше подобие — было сверхъестественным. Одеты мы были, правда, по-разному. Я никогда не носил вещей, которые были на нем, но все остальное… Вдруг я заметил его ручные часы: и они сами, и металлический браслет, на котором они держались, были точной копией моих. Я даже ощупал свое запястье, чтобы убедиться, что они как-то не перескочили к нему. Но мои тоже были на месте, все в порядке. Тут он сказал:
— Боюсь, в этом не так легко разобраться. Мы с Джин нарушили покой вашего дома. И очень основательно. Я, право, сожалею. Но мы не знали.
— Что за ужасная женщина! — вскричала разъяренная Джин. — Я бы с удовольствием ее придушила!
Я почувствовал, что тону, у меня перехватило дыхание.
— Какая женщина? — спросил я.
— Какая? Да та нахалка, что сидит сейчас у тебя в доме, Тентерша!
Я уставился на них обоих.
— Послушайте, — сказал я. — Это уж слишком. Она ведь моя жена…
— Так она твоя жена? Она нам говорила, но я ей не поверила. Нет, Питер, ты шутишь! Не мог ты на ней жениться! Не мог!
Я в упор на нее посмотрел. Здесь и вправду было что-то из ряда вон выходящее. Не стану утверждать, что добрая половина людей как-то иначе думает о женах своих приятелей, но вслух они ведь этого не высказывают, тем более при посторонних. Так как же на это реагировать — возмутиться или пожалеть ее?
— Боюсь, что вы не совсем здоровы, — сказал я. — Может быть, вы зайдете в дом, приляжете на минутку, а я тем временем позвоню, вызову такси.
По-моему, теперь Джин уставилась на меня.
— Ха-ха-ха! — невесело рассмеялась она.
— К сожалению, мы там уже побывали, — сообщил ее спутник. — Понимаете, нам очень хотелось вас повидать, а в доме никого не было. Вот мы и решили посидеть, подождать, пока вы не придете. Но пришли не вы, а мисс Тентер. Мы никак ее не ждали, и к тому же она ни за что не хотела верить, что я — это не вы, и, как ни печально мне об этом говорить, повела себя по отношению к Джин безобразно — нет, другого слова не подберешь, просто безобразно, и вообще все оказалось очень сложно и неприятно.
Он замолчал в смущении.
Все это, право же, начинало походить на какой-то бредовый сон.
— Но почему вы все время называете ее «мисс Тентер»? — спросил я. — Кто-кто, а Джин прекрасно знает, что она уже два с лишним года миссис Питер Радл.
— Господи, — сказала Джин. — Ничего не поймешь! Но я бы в жизни не подумала, что ты женишься на этой особе.
Мне то и дело приходилось напоминать себе, что у нее, видно, не все дома — так естественно это у нее получалось.
— Неужели? — холодно спросил я. — А на ком же, по-твоему, мне следовало жениться?
— На мне, разумеется, — ответила Джин.
— Послушайте, — начал в отчаянии ее спутник, но я решительно прервал его.
— Ты же сама отрезала к этому все пути, когда стала крутить с Фредди Толлбоем, — напомнил я ей почему-то вдруг с горечью; видно, старая рана еще не зарубцевалась.
— С Фредди Толлбоем? — переспросила она. — А кто это такой?
Тут мое терпение лопнуло.
— Вот что, миссис Толлбой, — сказал я, — не знаю, зачем вы затеяли этот розыгрыш, знаю одно — с меня хватит.
— Но я не миссис Толлбой, — сказала она. — Я миссис Питер Радл.
— Очевидно, вам нравится эта шутка, — ответил я ей с горечью, — но мне она не кажется слишком смешной.
Это была чистая правда: еще не так давно я больше всего на свете мечтал о том, чтобы Джин называлась миссис Питер Радл. Я посмотрел ей в глаза.
— Джин, — произнес я. — Тебе не пристало так шутить. Это слишком жестоко.
Несколько секунд она выдерживала мой взгляд. Затем глаза ее приобрели другое выражение, в них появился какой-то блеск.
— Ax! — вскричала она с таким видом, будто прочла что-то в моем лице. — Ах, это ужасно!.. Господи!.. Ведь я… Да помоги же мне, Питер, — добавила она, но это относилось не ко мне, а к ее спутнику. Я тоже повернулся к нему.
— Послушайте, — сказал я, — я не знаю, кто вы такой и что все это значит, и все же…
— Ну да, конечно, — сказал он, как бы внезапно все себе уяснив. — Ну конечно, вы не знаете. Я — Питер Радл.
Наступило длительное молчание. Я решил, что хватит делать из меня дурака, и повернулся, чтобы уйти. Тогда он сказал:
— Нельзя ли нам зайти куда-нибудь поговорить? Видите ли, мы оба Питеры Радлы, и вы и я, в этом вся загвоздка.
— По-моему, это не то слово, — сказал я холодно и собрался уходить.
— Вы просто ничего не понимаете, — раздался его голос у меня за спиной. — Это же машина старого Уэтстоуна. Она работает.
Возвратиться ко мне домой мы, конечно, не могли, и единственное место по соседству, которое я в ту минуту мог припомнить, была верхняя комната кафе «Юбилейное». Большинство наших институтских сейчас как раз заканчивало работу, но пока они доберутся до кафе, пройдет не меньше часа. Подтверждать мнение о моих личных делах, сложившееся у людей и успевшее дойти до ушей директора, мне отнюдь не хотелось, а потому я сначала поднялся наверх и, убедившись, что там никого нет, подошел к окну и поманил их. Девушка, подававшая нам чай, не казалась слишком смышленой. Если она даже уловила наше сходство, это не произвело на нее заметного впечатления. Когда она ушла, Джин разлила нам чай и мы принялись за дело.
— Вы, наверно, помните концепцию времени, созданную старым Уэтстоуном, — сказал, наклонившись ко мне, мой двойник. — В качестве примера, хотя и приблизительного, он приводил замерзающее море. Настоящее, по его теории, напоминает ледовую корку, которая ползет все дальше и дальше и становится все толще. Позади остается застывшая масса льда, представляющая прошлое, впереди — текучая вода, олицетворяющая будущее. Можно предсказать, что за определенное время определенное количество молекул будет схвачено морозом, но невозможно предсказать, какие именно это будут молекулы и в каких соотношениях они в этот момент окажутся.
С прошлым, с застывшей массой, считал он, мы скорее всего ничего не поделаем, но ему представлялось, что когда-нибудь удастся проникнуть дальше передней кромки, иначе говоря, настоящего. Если б это оказалось возможным, мы начали бы создавать маленькие форпосты застывшей материи. С течением времени кромка льда достигнет их, и они сделаются частью всей ледяной массы, частью настоящего. Иными словами, забегая вперед, мы создаем участки будущего, которые непременно воплотятся в настоящее. Конечно, нельзя предугадать, на какие молекулы будущего наткнешься, но коль скоро вы их обнаружили, вы тем самым связали их между собой и, закрепив эти сочетания, сделали их частью неизбежного будущего.
— Отлично все это помню, — ответил я ему. — В этом как раз и был его заскок.
— Конечно, заскок, — немедленно согласился мой собеседник. — Все, кто пытался ему помочь, рано или поздно убеждались в этом и уходили от него. Но он-то сам этого не считал. Упрямый был, как осел.
При этих словах он взглянул на Джин.
— Да-да, я знаю, — сказала она с грустью.
— И старик все трудился над машиной, которая подтвердила бы правильность его теории, а из этого ничего не могло выйти — ведь теория-то безумная. Поэтому он и не сумел использовать возможности, которые открывались в ходе его опытов. Ничто не могло заставить его хоть на шаг отступить от своей теории, и он гонялся за своей мечтой, пока вконец не извелся. Вот он и умер до срока, а его аппараты стоят без дела, и никому они не нужны. Ну, а потом, вскоре после этого, мы с Джин поженились…
Я почувствовал, что все вокруг снова начинает заволакиваться туманом.
— Но Джин не вышла за вас. Она вышла за Фредди, — возразил я.
— Погодите минутку. Я сейчас к этому подойду. Так вот, вскоре после того, как мы поженились, у меня возникла своя, совершенно иная теория времени. Джин позволила мне воспользоваться аппаратами своего отца — теми, с помощью которых я мог доказать правильность своей теории. До некоторой степени это мне удалось, и сегодня вы видите результат.
Он замолчал.
— Для меня все здесь по-прежнему сплошной туман, — сказал я.
— Ничего, я сейчас изложу вам основы своей теории. Я отнюдь не утверждаю, что она безупречна, но, во всяком случае, практический результат налицо — мы сидим здесь и разговариваем друг с другом.
Итак, время чем-то напоминает квантовую радиацию. Атомы времени схожи с радиоактивными атомами, они постоянно находятся в состоянии распада, расщепления и излучают кванты. По-видимому, где-то должно быть состояние полураспада, но пока что мне трудно его обнаружить. Очевидно, оно длится какую-то очень малую долю секунды, так что давайте для простоты назовем его просто «мгновением». Таким образом, каждое мгновение атом времени расщепляется надвое. Эти половинки движутся по разным траекториям и, отдаляясь одна от другой, подвергаются разным влияниям, но, перемещаясь, они не остаются единым целым, они продолжают распадаться на мельчайшие частицы. Примером может служить развернутый веер, но только тут из каждой пластинки расходятся новые, а из каждой новой — еще новые, и так до бесконечности.
Допустим, существует некий Питер Радл. Мгновением позже атом времени, в котором он существует, расщепляется, и вот перед нами уже два Питера Радла, слегка непохожие. Но оба атома времени снова расщепляются, и перед нами уже четыре Питера Радла. Еще одно мгновение — и их восемь, потом шестнадцать, затем тридцать два. Скоро их уже тысячи. А поскольку на протяжении секунды этот процесс повторяется много раз, существует неисчислимое множество Питеров Радлов, и обитают они в разных мирах, слегка или даже очень значительно непохожих один на другой, смотря по тому, на каком расстоянии от точки первоначального распада они находятся, так что Питеры Радлы под влиянием окружающих обстоятельств теряют первоначальное сходство. И конечно, существует бесчисленное множество миров, в которых Питер Радл никогда не появлялся на свет.
Он остановился на минуту, чтобы дать мне хорошенько все это переварить. Когда, как мне показалось, я что-то понял, у меня тут же появились возражения. Однако я оставил их пока при себе, и он продолжал:
— Таким образом, это уже больше не была проблема путешествия во времени, как понимал ее старый Уэтстоун. Очевидно, слить расщепленные атомы и тем самым воссоздать прошлое так же невозможно, как и наблюдать результаты распада, который еще не произошел. Так мне, по крайней мере, кажется, хотя я, конечно, допускаю, что в настоящем таится неисчислимое множество вариантов будущего.
Но вместо старой проблемы возникла новая: выяснить, можно ли перемещаться с одной пластинки веера на другую, так сказать, родственную. Я этим занялся, и вот мы оба здесь, в доказательство того, что, в известных пределах конечно, человек способен…
Он опять сделал паузу, чтобы дать мне освоиться с этой мыслью.
— Да, — произнес я наконец. — В общем все ясно. Но вот с чем мне действительно трудно свыкнуться, так это с тем, что и вы и я в равной мере, ну как бы сказать… реальны. Поскольку вы здесь, мне приходится, хотя бы в общих чертах, принять вашу теорию, и все же я не могу отделаться от чувства, что настоящий Питер Радл — это все-таки я, а вы — тот Питер Радл, каким я лишь мог бы быть. Это, мне думается, вполне естественное ощущение.
Джин подняла глаза и впервые вмешалась в наш разговор.
— А мне все представляется совсем по-другому, — сказала она. — Мы с ним — настоящий Питер и Джин. А ты — то, что могло случиться с Питером.
Она помолчала некоторое время, не сводя с меня глаз, и добавила:
— Милый, ну зачем ты это сделал!.. Ты же с ней несчастлив. Я вижу.
— Дело в том, — начал мой двойник, но тут же остановился, так как открылась дверь. В комнату кто-то заглянул. Женский голос сказал: «Ах, простите», — и дверь затворилась. Я не мог со своего места разглядеть, кто это был, и вопросительно посмотрел на Джин.
— Это миссис Терри, — сказала она.
Второй Питер начал опять:
— Очевидно, мы в равной степени реальны: ведь оба мы действительно существуем, как две пластинки веера.
Он задержался на этом, чтобы растолковать мне все поподробнее, а потом пошел дальше:
— Хотя я сам все это сделал, я очень слабо представляю себе, как мне это удалось. Вам ведь известно, что человеческий мозг всегда идет проторенным путем. Вот мне и пришло в голову, что, если я сумею побудить одного из моих двойников тоже этим заняться, мы с ним вдвоем, наверно, лучше в этом разберемся. Очевидно, головы у нас с вами устроены почти одинаково и нас должны интересовать одни и те же вещи, ну а поскольку наш жизненный опыт не во всем совпадает, нам не грозит опасность, что мысль наша будет развиваться в одной плоскости, — ведь если бы это было так, если бы направление мысли у нас совершенно совпадало, вы бы сделали те же открытия, что и я, и притом одновременно со мной.
Действительно, его склад мышления был почти такой же, как у меня. Никогда в жизни я так легко не понимал собеседника. Дело было не в одних лишь словах. Я спросил его:
— Как вы думаете, когда произошло расщепление в нашем с вами случае?
— Я и сам гадаю, — ответил он. — Должно быть, лет пять назад, не больше. — И он протянул мне левую руку. — Видите, у нас с вами одинаковые часы.
— Во всяком случае, должно было пройти не меньше трех лет, — начал прикидывать я. — Как раз тогда появился у нас Фредди Толлбой, а, судя по удивлению Джин, его в вашей жизни не было.
— Слыхом о нем не слыхивал, — подтвердил мой собеседник, кивая головой.
— Ваше счастье, — ответил я ему, взглянув мимоходом на Джин. Мы снова стали прикидывать.
— Это было, я думаю, еще до смерти твоего отца, потому что Толлбой тогда именно и объявился, — сказал я.
Но мой двойник покачал головой.
— Смерть старика — не константа. В одном временном потоке она могла произойти раньше, в другом — позже.
Мне это раньше не приходило в голову. Тогда я попробовал другое.
— Помнишь, когда мы с тобой поскандалили, — сказал я, глядя на Джин.
— Поскандалили? — удивилась она.
— Нет, ты не могла это забыть, — сказал я с уверенностью. — Это было в тот вечер, когда между нами все кончилось. После того как я сказал, что не стану больше помогать твоему отцу.
Ее глаза широко раскрылись.
— Все кончилось? — переспросила она. — Наоборот, тогда-то мы и решили пожениться.
— Конечно, дорогая, — подтвердил мой двойник.
Я покачал головой.
— В ту ночь я пошел и напился вдрызг, потому что все полетело к чертям, — сказал я.
— Кажется, мы что-то нащупали, — заметил Питер номер два, облокотившись о стол; в глазах его блеснул охотничий восторг.
Я не разделял его радости. Мне вспомнился один из самых тяжелых моментов моей жизни.
— Я сказал тебе тогда, что по горло сыт упрямством твоего родителя и его идиотской теорией и не буду больше ему помогать, — напомнил я ей.
— И я ответила, что ты должен, по крайней мере, делать вид, будто веришь в его идеи: ведь он сдает на глазах, доктор очень за него боится, и новое разочарование может его доконать.
Я решительно покачал головой:
— Я в точности помню, что ты ответила, Джин. Ты сказала: «Значит, ты такой же бездушный, как и все остальные, раз бросаешь старика в трудную минуту». Это были твои слова.
Оба они смотрели на меня, не отрываясь.
— Ну и пошло-поехало, — продолжал я вспоминать, — пока наконец я не сказал, что, видно, упрямство у вас в крови, а ты не ответила, что вот, спасибо, вовремя узнала, что у меня в крови — эгоизм и бездушие.
— О, Питер, я б никогда… — начала Джин.
Но тут мой двойник взволнованно перебил ее:
— Наверно, в этот момент все и случилось — в этот самый момент! Я никогда не говорил Джин о ее фамильном упрямстве. Я сказал тогда, что готов поставить еще опыт и что постараюсь быть со стариком как можно терпеливее.
С минуту мы сидели молча. Потом Джин сказала дрожащим голосом:
— Так все и получилось. И ты ушел и женился на ней вместо меня! — Казалось, она вот-вот заплачет. — Ах, как все ужасно, Питер, милый!..
— Но сначала ты обручилась с Толлбоем, а я сделал ей предложение уже после, — сказал я. — Но это, наверно, была не ты, конечно, не ты. Это была другая Джин.
Она протянула левую руку и взяла руку мужа в свою.
— Ax, милый, — опять заговорила она тревожным голосом, — ты только подумай об этой другой «я». Бедная она, бедная… — Она на минуту остановилась. — Может быть, нам вообще не стоило приходить. Сначала все шло нормально, — добавила она. — И, понимаешь, мы думали, что придем к себе, то есть к вам, в вашем времени, и встретим там тебя и другую меня, и все будет хорошо. Надо было мне раньше догадаться. Едва я увидела занавески, которые она повесила на окнах, как у меня сразу возникло ощущение — тут что-то неладно. Я уверена, что я бы такие никогда не повесила и другая «я» — тоже. А мебель ну совсем не в моем вкусе. А сама она — о господи!.. Да, все получилось совсем, совсем не так, и только потому… Это ужасно, Питер, просто ужасно!..
Она вынула из сумочки носовой платок, вытерла глаза и высморкалась. Затем она порывисто обернулась ко мне: в глазах ее по-прежнему стояли слезы.
— Ну, послушай, Питер… Ведь я совсем этого не хотела… Это все вышло неправильно… А эта, другая Джин, где она сейчас?
— Она по-прежнему живет в нашем городке, — ответил я, — только ближе к окраине, на Ридинг-роуд.
— Ты должен пойти к ней, Питер.
— Но выслушай… — с ожесточением начал я.
— Она же любит тебя, ты ей нужен, Питер. Ведь она — это я, и я знаю, что она чувствует… Как ты этого не понимаешь?
Я в свою очередь посмотрел на нее и покачал головой.
— Ты тоже не все понимаешь, — сказал я. — Знаешь ты, каково это, когда нож поворачивают в ране? Она замужем за другим, я женат на другой, и между нами все кончено.
— Нет, нет!.. — вскричала она и в волнении опять схватила мужа за руку. — Нет, ты не можешь так поступить по отношению к самому себе и к ней. Это просто… — Она смолкла и в отчаянии повернулась к другому Питеру. — Ах, милый, если б мы могли как-нибудь ему объяснить, до чего это важно. Ведь он не может, он не в силах этого понять!
Питер перевел взгляд на меня.
— По-моему, он все понимает, — сказал он.
Я поднялся со стула.
— Надеюсь, вы простите меня, — сказал я. — Я и так терпел сколько мог.
Джин стремительно встала.
— Прости меня, Питер, — сказала она с раскаянием. — Я не хочу причинять тебе страданий. Я хочу тебе только счастья, тебе и той, другой Джин. Я… я… — Голос ее прервался.
Питер быстро вмешался в разговор:
— Послушай, если у тебя есть свободные полчаса, пойдем в комнату к старику. Там тебе легче будет понять, как приспособить к делу его аппараты. Собственно, для этого я и пришел.
— А ты зачем пришла? — спросил я Джин.
Она сидела ко мне спиной и не повернулась.
— Просто из любопытства, — сказала она дрожащим голосом.
Я не знал, как поступить, но все, что он говорил о сходстве наших умов, было правдой — то, что занимало его, интересовало и меня.
— Ладно, — сказал я не очень охотно, — пойдем.
На улице уже почти никого не было, когда мы вышли в темноту и направились в сторону института. За его воротами все, казалось, вымерло, в самом здании светилось лишь несколько окон — кто-то, видно, засиделся за работой. Мы шли по дорожке, Джин молчала, а Питер говорил про квантовую радиацию времени и объяснял, что движение во времени пока ограничено определенными естественными условиями — нельзя, например, переместиться на соседнюю пластинку веера, если там нет для вас места.
Переместиться на ту жизненную линию, на которой расположена лаборатория старого Уэтстоуна, можно, например, лишь при условии, что там есть свободное место для так называемой «передаточной камеры». Если это место уже занято, то камера погибнет, а если вы хотите, чтобы она вернулась в целости и сохранности, надо непременно провести предварительное испытание. Это заметно сужает наши возможности: попробуйте переместиться по вееру слишком далеко, и вы окажетесь в той временной системе, в которой еще нет этой комнаты и сам институт еще не построен. Если же, очутившись в другой временной системе, передаточная камера попадет на уже занятую часть пространства или окажется где-то в новом измерении, последствия будут самые катастрофические.
Когда мы пришли в лабораторию, в ней все было как обычно, если не считать передаточной камеры, стоявшей посреди покрытых чехлами аппаратов. Она была похожа на караульную будку, только с дверцей.
Мы сняли чехлы с некоторых аппаратов, и мой двойник начал объяснять мне, какие новые контуры он поставил и какие ввел новые каскады. Джин стерла пыль со стула, села и принялась терпеливо курить. Мы оба управились бы куда быстрее, если б могли заглянуть в записи и диаграммы старика, но, к несчастью, сейф, где они хранились, был заперт. Тем не менее Питер номер два сумел-таки дать мне общее представление о процессе перемещения во времени, а также кое-какие практические указания о том, как этим процессом управлять.
Спустя некоторое время Джин многозначительно взглянула на часы и поднялась.
— Простите, что я вас прерываю, — сказала она, — но нам пора домой. Я обещала девушке, что мы вернемся не позже семи, а сейчас уже половина восьмого.
— Какой девушке? — рассеянно спросил мой двойник.
— Да той, что осталась с ребенком, — ответила она мужу.
Почему-то это поразило меня больше всего.
— У вас есть ребенок? — глупо спросил я.
Джин посмотрела на меня.
— Да, — сказала она ласково. — Чудесная малышка, правда, Питер?
— Для нас лучше нет, — согласился Питер.
Я стоял совершенно потерянный.
— Ну что ты так на меня смотришь, милый? — сказала Джин.
Она подошла ко мне, приложила руку к моей левой щеке, а к правой прижалась лицом.
— Иди к ней, Питер. Иди. Ты ей нужен, — прошептала она мне на ухо.
Питер открыл дверь передаточной камеры, и они вошли внутрь. Двое хотя и с трудом, но умещались в ней. Затем он снова вылез и обозначил ее место на полу.
— Когда ты ее построишь, приезжай и отыщи нас. Это место мы ничем не будем занимать, — сказал он.
— И ее привези с собой, — сказала Джин.
Затем он влез обратно и затворил дверцу. Последнее, что я увидел, было лицо Джин: в глазах ее стояли слезы.
Не успел я опомниться, как передаточная камера исчезла: она не растаяла, не испарилась, просто была — и пропала.
Если б не четыре окурка возле стула, на котором сидела Джин, вы могли бы решить, что ее здесь и не было.
Мне не хотелось идти домой. Я принялся бродить по комнате, подходил поочередно ко всем аппаратам, припоминал объяснения Питера и, чтобы как-то отвлечься, постарался вникнуть во все технические подробности.
Что касается основных принципов, то уразуметь их мне стоило огромного труда. Я чувствовал, что, будь у меня эти запертые в сейфе заметки и диаграммы, я, возможно, понял бы куда больше.
По прошествии часа я решил бросить это бесполезное занятие. Я ушел из института и отправился домой, но, когда я был уже у дверей, мне ужасно не захотелось идти к себе. Вместо этого я вывел машину и через минуту уже катил по Ридинг-роуд, сам не понимая, как это вышло. Когда Джин отворила на мой звонок, вид у нее был удивленный.
— О!.. — воскликнула она и немного побледнела, потом покраснела. — Фредди задержался в Четвертой лаборатории, — добавила она неестественно спокойным голосом.
— Он мне не нужен, — сказал я. — Я пришел поговорить с тобой о материалах, которые остались от твоего отца там, в лаборатории.
С минуту она колебалась, потом распахнула передо мной дверь.
— Ну что ж, — сказала она каким-то неопределенным тоном, — входи, пожалуйста.
Я был у нее в доме впервые. Я последовал за ней в большую уютную гостиную, выходившую окнами в сад. Никогда еще я не ощущал такой неловкости, как в начале нашей встречи. Мне все время приходилось напоминать себе, что это не с ней я виделся днем. С этой Джин я не разговаривал больше трех лет, и мы общались лишь по делам службы. Чем больше я смотрел на нее, тем глубже становилась пропасть между нами.
Я принялся сбивчиво объяснять ей, что у меня возникла новая идея, за которую мне хотелось бы взяться. Что отец ее, хотя и не добился успеха, заложил основы для большой работы, что жалко будет, если все это пропадет, и что он сам бы решил точно так же…
Джин слушала с таким видом, будто ее больше всего на свете занимал узор коврика перед камином. Некоторое время спустя она все-таки подняла голову, и глаза наши встретились. Я мгновенно потерял нить своих рассуждений и принялся отчаянно барахтаться в словах, пытаясь снова ее поймать. В страхе я уцепился за какие-то несколько фраз, и они помогли мне выплыть, но когда я наконец добрался до берега, у меня осталось чувство, что все это время я говорил на каком-то непонятном мне самому языке. Я так и не понял — был какой-то смысл во всем, что я говорил, или нет.
С минуту она продолжала смотреть на меня, но уже не такими чужими глазами, потом сказала:
— Да, ты, наверно, прав, Питер. Я знаю, ты с ним поссорился, как и все остальные, но рано или поздно кому-то придется пустить в ход его аппараты, иначе их демонтируют, и, по-моему, он предпочел бы, чтоб это был ты, а не кто-то другой. Тебе что, нужно от меня письменное согласие?
— Да неплохо бы, — согласился я. — Ведь некоторые из этих аппаратов стоят диких денег.
Она кивнула и перешла к маленькому бюро. Вскоре она вернулась, держа в руках лист бумаги.
— Джин… — начал я.
Она стояла, держа бумагу в протянутой руке.
— Что, Питер?..
— Джин, — опять начал я. Но тут я с прежней отчетливостью ощутил всю абсурдность нашего положения. Она наблюдала за мной. Я взял себя в руки.
— Понимаешь, я никак не могу достать его записи. Они ведь заперты, — добавил я поспешно.
— А… да, да! — сказала она, словно возвращаясь откуда-то издалека. Затем уже другим голосом добавила: — А ты узнаешь этот ключ, если увидишь? Там наверху целая коробка его ключей.
Я не сомневался, что узнаю. Я частенько его видел, когда работал со стариком.
Мы поднялись наверх. Здесь в одной комнате, отведенной под чулан, было навалено множество всякого хлама и стояло с полдюжины сундуков. Она открыла один сундук, другой и нашла коробку с ключами. Там было два похожих ключа, поэтому я сунул оба в карман, и мы двинулись вниз.
Мы были уже на середине лестницы, когда отворилась входная дверь и вошел ее муж…
Вот так все и случилось…
Человек двадцать или тридцать, включая директора, видели, как мы под руку шли по институтскому двору. Жена застала меня с моей бывшей невестой, которую я принимал у себя в ее отсутствие. Миссис Терри наткнулась на нас в верхней комнате кафе «Юбилейное». Разные люди видели нас в разных местах, и почти у всех у них, оказывается, были в отношении нас давние подозрения. И наконец, ее муж нежданно-негаданно застал свою жену с ее бывшим женихом в тот самый момент, когда они спускались из спальни.
К тому же все доводы, которые я мог привести в свое оправдание на суде, звучали бы, право, весьма неубедительно.
А главное, мы с Джин обнаружили, что нам обоим совсем не хочется отстаивать свою невиновность.

Длинная ложка

— Смотри, — с удовлетворением объявил Стивен. — Знала ли ты, что если я намотаю ленту и проиграю ее вот так, то услышу запись своего голоса задом наперед!
Дилис отложила книгу и посмотрела на мужа. Перед ним на столе, усыпанном различными мелкими деталями, стоял катушечный магнитофон с усилителем. Путаные ворохи кабелей соединяли эти устройства между собой, тянулись к электросети и большому репродуктору, стоявшему в углу, а также к наушникам на голове Стивена. Половина комнаты была покрыта размотанной лентой и ее фрагментами.
— Еще один триумф науки, — холодно сказала она. — Насколько я поняла, ты собирался слегка все подправить, чтобы потом послать Мире запись с нашего праздника. Я абсолютно уверена, что она предпочтет вариант, при котором все люди на записи будут говорить вполне обычно.
— Да, но меня только что осенило…
— И что это за беспорядок! Похоже, что здесь неплохо погуляли, запуская твои ленты как серпантин. Зачем все это?
Стивен посмотрел вниз, на мотки и куски лент.
— Это просто те фрагменты, где все говорят одновременно, а также обрывки того несмешного анекдота, который Чарльз пытался всем рассказать, а еще пара незначительных фраз и тому подобное.
Вставая, Дилис критическим взглядом осмотрела захламляющий пол мусор.
— Должно быть, праздник перешел все границы приличия, не так ли? — сказала она. — Приберись, пока я поставлю чайник.
— Но тебе стоит это услышать, — запротестовал он.
Она остановилась у двери.
— Назови, — предложила она, — хотя бы одну причину, почему мне стоит услышать, как ты говоришь задом наперед.
И с этими словами вышла.
Оставшись один, Стивен даже не подумал начать убираться, а лишь нажал кнопку воспроизведения и с интересом прослушал любопытную абракадабру, получившуюся при обратном проигрывании записи своего голоса. Затем он остановил магнитофон, снял наушники и переключился на репродуктор. Он с удовлетворением отметил, что голос его все еще звучал по-европейски, хоть и произносил что-то нечленораздельное, как будто на большой скорости. В качестве эксперимента он уменьшил скорость вдвое и увеличил громкость. Голос теперь звучал на октаву ниже, растягивал слова, гудел медленным басом, произносил невероятные слоги, что само по себе было чем-то восхитительным. Стивен кивнул и откинулся назад, слушая бормотание, разносившееся по комнате.
Внезапно раздалось порывистое шипение, похожее на звук фототелеграфа или пара, вылетающего из паровозной трубы, и комнату обдало порывом горячего воздуха, как будто в кочегарке открыли топку…
От неожиданности Стивен подпрыгнул, чуть не упав со стула. Придя в себя, он потянулся вперед и стал быстро нажимать клавиши и поворачивать регуляторы. Голос в репродукторе внезапно замолк. Стивен тревожно осмотрел свою аппаратуру в поисках искры или задымления. Не обнаружив ничего такого, Стивен облегченно вздохнул, но тут у него возникло необъяснимое чувство, что в комнате появился кто-то еще. Он резко повернул голову и тут же уронил от удивления челюсть, глазея на фигуру, возникшую в четырех футах справа и чуть сзади от него.
Человек стоял как статуя, вытянув руки вдоль тела. Он был высок, уж точно около шести футов, а чрезмерно большая цилиндрическая шляпа с узкими полями делала его еще выше. Острые края его накрахмаленного воротничка торчали в противоположные стороны, за ними виднелся шелковый шейный платок, далее шел длинный темный сюртук с отделкой, за ним брюки серого лавандового цвета в черную крапинку, а в самом низу показывали носы черные блестящие ботинки. Стивену пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца. Оно было красивым, бронзовым, словно бы загоревшим под средиземноморским солнцем. Глаза — темные и большие. Роскошные усы переходили в ухоженные бакенбарды. Подбородок и щеки были гладко выбриты. Черты его лица смутно напоминали ассирийскую статую.
Даже в этом обескураженном состоянии Стивен понял, что, несмотря на общее впечатление несоответствия внешнего вида незнакомца всем текущим обстоятельствам, он выглядел бы, несомненно, изысканно и элегантно, будь это какое-то другое время и другое место. Стивен продолжал глазеть.
Рот незнакомца начал двигаться.
— Я явился, — объявил он торжественно.
— Э-э… я вижу, — ответил Стивен. — Я… это вижу, но не совсем понимаю…
— Вы позвали меня. И я явился, — повторил незнакомец с таким выражением, как будто все должно было стать вполне очевидным.
Стивен нахмурился.
— Я вообще ни слова не говорил, — начал возражать он. — Я просто сидел здесь и…
— Нет причины для тревоги. Вы не пожалеете о содеянном, — сказал незнакомец.
— Я вовсе не встревожен. Я просто ошарашен, — сказал Стивен. — И я не понимаю…
Торжественность в голосе незнакомца сменилась нетерпением, когда он спросил:
— Разве не вы начертали Железную пентаграмму? — Не совершая очевидно резких движений, он свел три пальца правой руки так, что указательный палец в перчатке лавандового цвета оказался направленным точно вниз. — Разве не вы изрекли Слово Власти? — добавил он.
Стивен посмотрел на указующий вниз палец. Он подумал, что некоторые куски ленты действительно легли на пол таким образом, что их можно было бы принять за геометрическую фигуру и, с некоторой натяжкой, даже пятиугольной формы. Но пентаграмма, о которой сказал незнакомец… Ах, это железооксидное покрытие, ну конечно… Гмм… вполне допустимо, но кто бы мог подумать…
Однако это «Слово Власти»… Ладно, можно предположить, что проигрываемый задом наперед голос мог произнести это слово чего-то там… да практически что угодно мог произнести этот голос!
— Выглядит все так, — сказал он, — будто здесь возникло небольшое недоразумение. Совпадение…
— Странное совпадение, — скептически заметил незнакомец.
— Ну, так и что же? — заметил Стивен. — Ведь они же случаются.
— Никогда не слышал, чтобы такое случалось раньше, — сказал незнакомец. — Когда меня или моих друзей вызывают подобным способом, то всегда с одной целью: сделать дело. И дело каждый раз было сделано. Без вариантов.
— Дело? — спросил Стивен.
— Дело, — повторил тот. — У вас есть определенные потребности, которые мы можем удовлетворить. В то же время у вас имеется определенный объект, который мы хотели бы добавить в свою коллекцию. Необходимо всего лишь договориться об условиях. Вы подписываете договор, своей кровью конечно же, и всё.
Именно слово «договор» навело Стивена на нужную мысль. Он вспомнил, как повеяло запахом горячего шлака, когда незнакомец появился в комнате.
— Ага, кажется, я начинаю понимать, — сказал он. — Это посещение — материализация. Это значит, что вы старый…
Незнакомец нахмурился и быстро перебил его:
— Мое имя Батраэль. Я один из уполномоченных представителей моего господина, его полноправный представитель, имеющий разрешение заключать договоры от его имени. А сейчас я буду очень признателен, если вы освободите меня из этой пентаграммы, неудовлетворительно тесной, и мы сможем обсудить условия договора в более комфортных условиях.
Стивен некоторое время смотрел на незнакомца, затем покачал головой.
— Ха-ха, — сказал он. — Ха-ха! Ха-ха!
Зрачки незнакомца расширились, а на лице отразилась обида.
— Прошу прощения?
— Вот что, — сказал Стивен. — Я извиняюсь за те действия, которые привели к вашему появлению. Однако расставим все точки над «i»: вы явились не в то место, чтобы заключать какие-то там сделки, совершенно не в то.
Батраэль внимательно изучал собеседника. Затем поднял голову, и его ноздри начали слегка шевелиться.
— Весьма любопытно, — заметил он. — Я совершенно не чувствую здесь никакого духа святости и безгрешности.
— Да дело не в том, — заверил его Стивен, — просто сейчас досконально известно об этих ваших сделках и можно с уверенностью сказать, что у второй стороны просто не было шансов пожалеть рано или поздно о заключенном договоре.
— Ах, ну ладно вам! Только подумайте, что я могу предложить…
Стивен прервал его тираду, скептически покачав головой.
— Не стоит распространяться, — посоветовал он. — Мне ежедневно приходится иметь дело с исключительно настойчивыми продавцами.
Батраэль смотрел на него печальными глазами.
— Я преимущественно имел дело с клиентами, проявлявшими изрядную настойчивость, — признался он. — Хорошо, если вы думаете, что произошедшее можно истолковать как досадную ошибку, думается, что мне остается только вернуться обратно и объяснить, что произошло. Насколько я знаю, раньше такого не случалось, однако, безо всяких сомнений, по законам вероятности это должно было произойти рано или поздно. Увы, сегодня мне просто не повезло. Что ж, хорошо. До свидания! Ах, что же это я говорю? Я имел в виду: vale, мой друг. Я готов!
Он и так не слишком-то отличался от каменной статуи, но теперь, с закрытыми глазами, его лицо приобрело даже некоторые древесные черты.
И ничего не произошло.
Лицо Батраэля слегка ожило.
— Ну же, говори! — воскликнул он.
— Что говорить? — спросил Стивен.
— Другое Слово Власти, конечно. Разрешительное.
— Но я его не знаю. Я вообще ничего не знаю о Словах Власти, — возразил Стивен.
Батраэль нахмурил брови.
— Вы хотите сказать, что не можете отправить меня назад? — спросил он.
— Если для этого нужно Слово Власти, то, конечно, не могу, — ответил Стивен.
Лицо Батраэля выразило настоящую растерянность.
— Но это неслыханно… Что мне теперь делать? Мне нужно или заключить договор, или услышать Слово разрешения.
— Ну, хорошо, скажите мне это слово, и я произнесу его, — предложил Стивен.
— Но я его не знаю, — сказал Батраэль, — никогда его не слышал! Если меня кто-то вызывал, то это всегда заканчивалось заключением сделки и подписанием договора… — Он осекся. — Вы значительно все упростите, если определитесь со своими желаниями. Ах, это настолько нелепо! Я совершенно не понимаю, как выйти из этой ситуации…
За дверью послышались какие-то невнятные звуки и два глухих удара — Дилис стукнула башмаком в дверь, оповещая супруга, что несет поднос. Стивен прошел через всю комнату и чуть приоткрыл дверь.
— У нас гость, — предупредил он жену. Ему не хотелось, чтобы она в порыве удивления выронила поднос из рук.
— Но как? — изумилась она, а когда он открыл дверь пошире, поднос и вправду чуть было не полетел вниз. Стивен забрал поднос из ее рук, давая жене время оценить ситуацию, и аккуратно поставил на пол.
— Дорогая, это мистер Батраэль. А это моя жена, — сказал он.
Батраэль, все еще вытянувшийся по струнке и не имевший возможности двигаться, теперь выглядел смущенным. Он повернул голову в ее сторону и чуть кивнул.
— Очень приятно, мадам, — сказал он. — Прошу прощения за мой стиль общения, но движения мои стеснены самым несчастным образом. Если ваш муж будет так любезен и разобьет эту пентаграмму…
Дилис продолжала глазеть на него, оценивая своим по-женски наметанным глазом его одежду.
— Я… боюсь, что я ничего не понимаю, — жалобно сказала она.
Стивен попытался, как мог, объяснить, что здесь происходит. В конце концов она сказала:
— Ну-у-у, я даже не знаю… Нам нужно понять, что здесь можно сделать. Это так сложно… Совсем ведь другое дело, будь он обычным беженцем, вот что я имею в виду. — Она продолжала задумчиво смотреть на Батраэля, а затем добавила: — Стив, если ты уверишь его в том, что мы не намерены ничего подписывать, может, стоит выпустить беднягу из этой штуки? Ему ведь там действительно очень неудобно.
— Благодарю вас, мадам. Мне действительно очень неудобно, — смиренно произнес Батраэль.
Сомнения не отпускали Стивена.
— Ну что ж, раз он действительно здесь и мы определились с нашей позицией, то, возможно, это ничему и не повредит, — пришел он к окончательному выводу, нагнулся и смахнул кусок ленты на полу в сторону.
Батраэль вышел из разбитой пентаграммы. Правой рукой он снял шляпу, левой коснулся шейного платка. Потом повернулся, чтобы учтиво поклониться Дилис, и сделал это весьма грациозно — носок левой туфли направлен в нужную сторону, левая рука покоится на несуществующем эфесе, шляпа закрывает сердце.
— Ваш слуга, мадам!
Он повторил то же самое, повернувшись к Стивену.
— Ваш слуга, сэр!
Аналогичный ответный жест Стивена был чистосердечным, однако он понимал, что его движения даже близко не могли сравниться с чудесным образчиком галантности незваного посетителя. Затем последовала неловкая пауза. Дилис вовремя вмешалась, предложив:
— Я принесу еще одну чашку.
Она ушла, затем вернулась и направила неуклюжие попытки разговора в русло светской беседы.
— Вы… э-э, вы ведь давно не были в Англии, мистер Батраэль? — предположила она, ободряюще кивнув.
Батраэль выглядел несколько удивленным.
— Что навело вас на такие мысли, миссис Трэмон? — спросил он.
— Ну, я… Мне так кажется, — уклончиво ответила Дилис.
— Моя жена имеет в виду вашу одежду, — сказал Стивен. — Более того, смею предположить, что вы слегка путаете исторические периоды. Ваш поклон, к примеру, был в ходу задолго до появления такой одежды… За два поколения как минимум.
Батраэль казался ошеломленным. Он опустил глаза, бегло осмотрев себя.
— Я очень внимательно изучил моду, когда был здесь в последний раз, — сказал он расстроенно.
Тут вмешалась Дилис.
— Не позволяйте ему расстраивать вас, мистер Батраэль. Очень красивая одежда и такой качественный материал.
— Но не соответствует современным тенденциям? — резко сказал Батраэль.
— Не совсем, — призналась Дилис. — Думаю, что вы в своем… там, где вы живете, несколько оторвались от реальной жизни.
— Возможно, вы правы, — признался Батраэль. — Дела здесь шли очень хорошо в семнадцатом и восемнадцатом веках, но в девятнадцатом начался настоящий спад. Конечно, и тогда были кое-какие делишки, однако все зависело от того, кто за какой регион отвечал, поэтому так случилось, что в девятнадцатом веке я посетил эти места лишь один раз, а в этом веке так и вообще не совершил ни одного визита вплоть до настоящего момента. Поэтому можете себе представить, с каким удовольствием я ответил на вызов вашего мужа, какие надежды от взаимовыгодной сделки вырисовались перед моим взором…
— Постойте, постойте! Достаточно разговоров об этом, — вмешался Стивен.
— Ах да, конечно. Примите мои извинения. Старый боевой конь почуял запах битвы, вы же понимаете.
Повисла неловкая тишина. Дилис задумчиво рассматривала гостя. Тот, кто знал ее так же хорошо, как ее муж, без труда понял бы, что в ней идет внутренняя борьба и что любопытство, так или иначе, берет верх. В конце концов она сказала:
— Надеюсь, что ваши английские задания не всегда были для вас разочарованием, мистер Батраэль?
— Ох, мадам, ни в коем разе. У меня сохранились самые счастливые воспоминания о посещениях вашей страны. Помню, как я был вызван алхимиком, который жил рядом с Винчестером… Как мне представляется, это было где-то в середине шестнадцатого века. Он желал обрести богатое поместье, титул и прекрасную супругу знатного происхождения. Мы сладили ему очень даже славное местечко неподалеку от Дорчестера. Если мне не изменяет память, то его потомки до сих пор там живут. Потом был еще один весьма молодой человек, живший в самом начале восемнадцатого века. Отчаянно жаждал хорошего дохода и возможности выбрать себе жену из числа фрейлин Ее Величества. Мы полностью удовлетворили его пожелания, и сейчас его кровь можно встретить в самых неожиданных уголках планеты. А несколькими годами позже еще один молодой человек, довольно мрачный персонаж, пожелал стать знаменитым драматургом. Это была задачка потруднее, но мы справились. Не удивлюсь, если его имя до сих пор помнят. Это был…
— Все это очень здорово, — вмешался Стивен, — потомки, наследство, все замечательно, но что стало с протагонистами?
Батруэль слегка пожал плечами.
— Что ж, сделка есть сделка. Договор заключается на добровольной основе, — сказал он с упреком. — Признаюсь, что давно не был в ваших краях, однако, насколько я понял своих коллег, требования хоть и отличаются в мелочах, но принципиальной разницы не видно. Титулы все еще в почете, особенно у жен клиентов. А также вхождение в высшее общество, каким бы оно ни было. И помимо всего замечательный домик в деревне, который мы сейчас предоставляем со всеми удобствами, а в придачу — небольшая квартира в Мейфэр. Если раньше мы обеспечивали клиенту полную конюшню, то теперь предлагаем салон «Бент-Роллсли» или частный самолет, если угодно, — продолжал он мечтательно.
Стивен понял, что пора вмешаться.
— Конечно же! «Бент-Роллсли»! Вам просто-таки необходимо скрупулезно изучить ваше руководство по потребительскому спросу. А теперь буду очень вам признателен, если вы перестанете искушать мою супругу. Не ей же за все это расплачиваться.
— Нет, — согласился Батраэль, — такова уж женская доля. Женщина всегда должна за что-то платить, но чем больше она получает, тем меньше на это тратит. У вашей жены жизнь стала бы гораздо проще, только подумайте: никакой работы, несколько слуг, чтобы…
— Пожалуйста, прекратите! — сказал Стивен. — Должны же вы наконец понять, что ваша система достаточно старомодна, она утратила свою привлекательность, потому что мы стали мудрее.
Батраэль взглянул на него с сомнением:
— Согласно нашим информационным буклетам, мир все еще довольно порочное место, — возразил он.
— Не хочу показаться грубым, но самой наипорочнейшей его составляющей нет совершенно никакого дела до ваших старомодных условий. Ей бы получить как можно больше, заплатив при этом как можно меньше, если невозможно добиться всего совершенно бесплатно.
— Вряд ли это можно назвать этичным, — пробормотал Батраэль. — Должны же соблюдаться хоть какие-то стандарты.
— Должны, я согласен, но сейчас все обстоит именно так. Кроме того, сейчас каждое событие влечет за собой уйму нюансов. Как, по-вашему, я должен объяснить свой внезапный титул перед редколлегией ежегодного справочника дворянства «Дебретт», или нежданно-негаданно обретенное богатство перед налоговым инспектором, или новенькое поместье перед инспекцией по недвижимости? Следует учитывать все факты.
— Я думаю, что эти мелочи не доставят нам особых проблем, — сказал Батраэль.
— А я думаю, что доставят. В наши дни человек может внезапно разбогатеть лишь одним способом. И это… Клянусь Юпитером!
Он внезапно замолчал, погрузившись в раздумья.
Батраэль тем временем обратился к Дилис:
— Как жаль, что ваш муж так несправедлив к себе! У него такой хороший потенциал. Это заметно с первого же взгляда. И если его начинания будут подкреплены некоторым количеством фунтов, то перед ним откроются такие возможности, такие масштабы… А мир всегда благоволит богатому человеку и конечно же его жене. Вы только подумайте: уважение, власть, яхты для морских круизов… Что ни говори, трудно жить, ощущая собственную никчемность…
Дилис взглянула на мужа, который, как казалось, полностью ушел в себя.
— Вы тоже ощущаете это в нем? Я всегда считала, что они не ценят его исключительных деловых качеств…
— Офисные интриги, вне всяких сомнений, — сказал Батраэль. — Сколько талантливых молодых людей было попросту уничтожено ими! Однако финансовая независимость и всегда готовая оказать поддержку жена, которая, позвольте добавить, к тому же еще молода, умна и очаровательна, не оставляют никаких сомнений в том, что он сможет…
Стивен снова включился в разговор.
— Видимо, это была прямая цитата из «Руководства искусителя», глава первая, — желчно заметил он. — Давайте оставим эти игры и трезво оценим все факты. После этого я готов рассмотреть возможность деловых отношений с вами.
Лицо Батраэля несколько оживилось.
— Ага, — сказал он, — я так и подумал, что стоило вам только немного оценить преимущества нашего предложения…
Стивен не дал ему договорить.
— Смотрите сами, — сказал он. — Факт номер один, который, несомненно, вам следует учитывать: мне не интересно ни одно из ваших стандартных предложений, поэтому рекомендую прекратить любые попытки формирования некой группы влияния с помощью моей жены.
Факт номер два: сейчас вы испытываете затруднения, а вовсе не я. Как, по-вашему, вы вернетесь обратно в… э-э, откуда вы там пришли, без моей помощи?
— Я только предлагаю вам принести пользу самому себе, одновременно помогая мне, — заметил Батраэль.
— По-видимому, вы совершенно не способны взглянуть на эту ситуацию с иной точки зрения. Тогда просто послушайте. Я вижу три решения. Первое: мы находим кого-то, кто может сказать нам Слово Власти для вашего ухода. Знаете, как его найти? Нет? И я не знаю.
Второе: я могу попросить местного викария провести сеанс экзорцизма. Думаю, что он будет рад помочь. Это может даже способствовать его дальнейшей канонизации за стойкость к искушениям…
Батраэль содрогнулся.
— Конечно же нет, — возразил он. — Один мой приятель прошел через экзорцизм еще в пятнадцатом веке. В то время он нашел процедуру мучительно болезненной и по сей день не смог окончательно восстановить уверенность в себе.
— Очень хорошо, есть еще третий вариант. За кругленькую сумму безо всяких обязательств со своей стороны я готов найти человека, который подпишет с вами договор. Затем при его заключении вы сможете отправиться назад, честно выполнив свою миссию. Как вам такая мысль?
— Совершенно неприемлемо, — сразу же ответил Батраэль. — Вы просто пытаетесь получить два вознаграждения по цене одного. Наши бухгалтеры никогда не дадут согласие на такое.
Стивен опечаленно покачал головой.
— Что ж, я не удивлен, что ваш бизнес испытывает такие затруднения. В течение нескольких тысяч лет вашего делопроизводства вы даже не смогли пойти дальше идеи первой закладной. Вы готовы задействовать свой собственный капитал вместо того, чтобы использовать чужие капиталы. Естественно, так у вас не будет никакого развития! Теперь смотрите, следуя моей схеме, я получаю деньги, вы получаете договор, а единственный капитал, который выкладывается на стол, — это пара моих шиллингов.
— Я совершенно не понимаю, как это может быть осуществимо, — с сомнением сказал Батраэль.
— Уверяю вас, что может. Вам придется остаться здесь еще на несколько недель, но мы можем поселить вас в свободной комнате. Кстати, играете ли вы в футбол?
— Футбол? — повторил Батраэль. — Не думаю. Как в него играют?
— Прежде всего, необходимо понять основные принципы и тактику игры. Однако самое важное вот что: игрок должен очень точно бить по мячу. Итак, если положение мяча не соответствует расчетам, точность утрачивается, вместе с ней упускается возможность, а игра, соответственно, проигрывается. Все ясно?
— Ну, в общих чертах.
— Тогда вы не станете спорить с тем, что смещение мяча на сотые доли дюйма в самый критически важный момент игры может привести к совершенно иным результатам, — и при этом мы избегаем любых нарушений правил и прочих грязных делишек. Исход игры может быть решен так, что никто ничего и не заподозрит. Все, что нам понадобится, — это послать в нужный момент в нужное место одного из тех чертенят, которые выполняют для вас мелкие поручения. А это, как мне кажется, не должно составить особого труда.
— Нет, — согласился Батраэль. — Все будет довольно просто. Но я не совсем понимаю…
— Старина, ваша беда в том, что вы безнадежно отстали от современной жизни, несмотря на все ваши информационные буклеты, — объяснил Стивен. — Дилис, где там была форма регистрации для участия в футбольном тотализаторе?
Уже через полчаса Батраэль довольно неплохо ориентировался в открывающихся перед ними возможностях.
— Да, понимаю, — приговаривал он. — Если немного изучить технические особенности, не вижу ничего сложного в том, чтобы свести матч к поражению, ничьей или даже выигрышу, в зависимости от исходных потребностей.
— Точно! — кивнул Стивен. — Ну, вот все и готово. Я заполняю купон, ставлю несколько шиллингов, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов. Вы организуете игру в соответствии со ставками. Я снимаю сливки, а у всяких там налоговых не возникает на сей счет странных вопросов.
— Все это, несомненно, очень выгодно для вас, — заметил Батраэль, — но я не понимаю, как вы добудете нужный мне договор, если только не…
— Ага, сейчас. Тут мы переходим на качественно новый уровень, — сказал Стивен. — В обмен на ваши услуги я обязуюсь найти лицо, желающее подписать договор, скажем, в течение шести недель. В обмен на мой выигрыш. Пойдет? Хорошо. Тогда давайте составим соглашение. Дилис, принеси, пожалуйста, лист писчей бумаги и немного крови… Ах да, что это я, с кровью все понятно…

Пять недель спустя Стивен припарковал свой «Бентли» перед гостиницей «Нортпарк», откуда вскоре вышел Батраэль. От варианта «гость» пришлось отказаться уже через несколько дней — позыв к искушениям настолько укоренился в его природе, что его невозможно было сдерживать, и это страшно нарушало общественный порядок. Поэтому Батраэля пришлось переселить в гостиницу, где он не доставлял особых неудобств окружающим, при этом наслаждаясь комфортом.
Батраэль, вышедший из вращающейся двери, выглядел совершенно иначе, нежели при своем первом появлении в комнате Стивена. Бакенбарды исчезли без следа, но усы по-прежнему радовали стороннего наблюдателя. На смену сюртуку пришел ладно скроенный серый костюм, голову украшала элегантная шляпа из серого фетра, шейный платок был заменен на галстук в полоску, который, однако, ничуть не походил на те галстуки, что носят гвардейцы. Сейчас он смотрелся как уверенно занимающий свое место, хорошо выглядящий мужчина сорока лет, истинный представитель высшего общества второй половины двадцатого века.
— Садитесь, — сказал Стивен. — Бланк договора у вас с собой?
Батраэль похлопал себя по карману.
— У меня он всегда с собой. Никогда ведь не знаешь наверняка, когда он может понадобиться, — добавил он, когда они отправились в путь.
Несмотря на все надежды сохранить анонимность, свой первый выигрыш в Тройном шансе Стивен получил при помпезном освещении в средствах массовой информации. Это сделало сокрытие неожиданной удачи в 220 тысяч фунтов стерлингов более трудной задачей, чем могло показаться. Они с Дилис сделали все возможное, чтобы затаиться, прежде чем получить второй выигрыш, на сей раз в 210 тысяч фунтов стерлингов. Когда пришло время получать третий чек на 225 тысяч фунтов стерлингов, у организаторов возникли некоторые сомнения. Нельзя сказать, что они решили уклониться от выплаты денег, — уклониться от этого было невозможно: прогнозы были записаны на бумаге задолго до матчей, однако кропотливое расследование организаторов игр привело к тому, что их представители попытались договориться о личной встрече. Один из них, серьезный молодой человек в очках, долго разглагольствовал о законах вероятности, а затем показал число с длинной вереницей нулей, которое, по его утверждению, и являлось вероятностью, свидетельствующей против того, что индивидуум способен три раза подряд выиграть в Тройном шансе.
Стивен выглядел заинтересованным. Его система, по его мнению, очевидно, была гораздо лучше, чем он предполагал, раз уж он умудрился выиграть вопреки такой астрономической маловероятности.
Молодой человек захотел узнать об этой системе. Однако Стивен отказался говорить об этом, намекнув, что был бы не прочь обсудить некоторые аспекты с главой футбольного тотализатора Грипшоу. Туда они сейчас и направлялись, на беседу с самим Сэмом Грипшоу.
Головная контора футбольного тотализатора находилась на одной из кольцевых дорог. От проезжей части ее отделяла опрятная лужайка, украшенная порослью шалфея. Когда Стивен припарковал свою машину, к нему вышел портье в мундире, украшенном изысканной узорной тесьмой. Через несколько мгновений их провели в просторный личный кабинет, где Сэм Грипшоу поспешил встать из-за стола, чтобы поприветствовать гостей. Стивен пожал его руку и представил своего спутника.
— Это мистер Батраэль, мой советник, — объяснил он.
Мимолетный взгляд, которым Сэм Грипшоу окинул Батраэля, внезапно стал осторожным и пытливым. Казалось, что на некоторое время он погрузился в свои мысли. Затем повернулся к Стивену.
— Что ж, прежде всего, молодой человек, примите мои поздравления. Вы являетесь единственным крупнейшим победителем за всю историю нашего футбольного тотализатора. Шестьсот пятьдесят пять тысяч фунтов, так мне доложили. Изрядно! Изрядно, что сказать. Однако, — он покачал головой, — это не может продолжаться дальше, вы же понимаете. Просто не может…
— О, я не был бы столь категоричен, — дружелюбно сказал Стивен, когда они рассаживались по своим креслам.
И снова Сэм Грипшоу покачал головой.
— Один раз — большая удача; два раза — очень  большая удача; три раза — а тут уже попахивает чем-то подозрительным; четыре раза встряхнут всю игровую отрасль; пять раз — и отрасль рухнет. Никто не поставит ни пенни, если не будет никаких шансов. И это предсказуемо. Вы говорите, что у вас есть система?
— У нас  есть система, — поправил его Стивен. — Мой друг, мистер Батраэль…
— Ах да, мистер Батраэль, — сказал Сэм Грипшоу, вновь глядя на Батраэля с искренним интересом. — Думаю, что вы сможете поведать кое-что об этой вашей системе?
— Вряд ли стоит от нас этого ожидать, — возразил Стивен.
— Нет, предполагаю, что не сможете, — признал Сэм Грипшоу. — Однако какая разница? Вы все равно не сможете ею больше пользоваться…
— Потому что в противном случае ваше дело потерпит крах? Разумеется, мы в этом нисколько не заинтересованы. Именно поэтому мы здесь. У мистера Батраэля для вас есть специальное предложение.
— Давайте послушаем, — кивнул мистер Грипшоу.
Батраэль встал.
— Мистер Грипшоу, вы распоряжаетесь превосходно отлаженным бизнесом. Будет очень печально, если вам перестанет доверять публика. Весьма печально для публики и совершенно неудовлетворительно для вас. Думаю, что нет нужды особо подчеркивать это обстоятельство, особенно с учетом того, как вы отказались от общественного освещения третьего выигрыша моего друга мистера Трэмона. Это было очень мудро с вашей стороны, сэр, если позволите мне выразить свое мнение, ведь иное решение могло привести публику в состояние глубочайшего уныния…
Сегодня мне выпала честь предложить вам средство окончательного устранения риска возникновения подобной ситуации в дальнейшем. Вы не потратите ни единого пенни, однако… — Чувствовалось, как сильно он желает искусить — словно художник, берущий в руки самую любимую свою кисть. Сэм Грипшоу внимательно выслушал его заключение.
— А с нашей стороны за эту пустяковую, незначительнейшую формальность я готов гарантировать, что ни мой друг, мистер Стивен Трэмон, присутствующий здесь, ни кто-либо еще не будут больше получать никакой помощи в э-э… составлении прогнозов. Критическая ситуация благополучно разрешится, и вы сможете продолжать свое дело с прежней уверенностью и прибыльностью.
Жестом профессионального стряпчего он достал бланк договора и выложил его на стол.
Сэм Грипшоу взял договор и внимательно его просмотрел. К удивлению Стивена, он кивнул, и на круглом лице не отразилось и тени сомнения.
— Кажется довольно простым соглашением, — сказал он. — Не вижу причин о чем-то спорить. Хорошо. Я подпишу это.
Батраэль счастливо улыбнулся и шагнул вперед, держа в руке маленький перочинный ножик.
Когда подписи были поставлены, Сэм Грипшоу обернул руку чистым платком. Батруэль поднял договор и сделал шаг назад, размахивая бумагой, чтобы быстрее подсохла подпись. Затем с удовольствием просмотрел документ, аккуратно согнул его и убрал в карман.
Он лучезарно улыбнулся им обоим. В этом приподнятом настроении его ощущение времени вновь сместилось, и он выполнил элегантный поклон восемнадцатого века.
— Ваш слуга, джентльмены!
И внезапно исчез, не оставив ничего, кроме едва ощутимого запаха серы в помещении.
Некоторое время они сидели в молчании, однако вскоре Сэм Грипшоу первым нарушил тишину.
— Что ж, от этого субчика избавились. И он уже не вернется, пока кто-нибудь снова не призовет его, — сказал он с удовлетворением. Затем повернулся и задумчиво посмотрел на Стивена. — А вы ловко провернули это дельце, молодой человек. Присвоили себе более полумиллиона за то, что продали мою душу. Вот это я называю настоящей деловой хваткой! Как бы я хотел иметь столь ясную голову в годы своей юности.
— Вы в любом случае не кажетесь обеспокоенным из-за этой сделки, — облегченно сказал Стивен.
— Нет, ни в коей мере, — сказал мистер Грипшоу. — А вот ему действительно следует тревожиться не на шутку. Заставляет задуматься, не так ли? Тысячи лет он и ему подобные совершают сделки, и всё так же бессистемно. Сегодняшний мир требует четкой организации, чтобы все делопроизводство было полностью подконтрольно, как на ладони, чтобы вы знали о текущем состоянии дел и понимали, что где. Эти ребята слишком старомодны. Пришло время им привлечь настоящих экспертов, способных повысить их производительность.
— Наверное, он не слишком-то поднаторел в деловых вопросах, — согласился Стивен. — Однако у него очень специфичные потребности, и он все же получил то, за чем пришел.
— Ха! Подождите, пока он там у себя начнет сверяться с книгами учета, если у них вообще есть нечто подобное. Как, по-вашему, я достал начальный капитал, чтобы открыть эту контору?